Страница 38 из 214
Раньян снял с плеча мессер, взялся за рукоять двумя руками, начал растяжку и разогрев запястий, вращая клинок без видимых усилий. Бретер и так всегда, ну, или почти всегда, выглядел торжественно, внушительно, однако сейчас он казался подлинным воплощением судьбы, воином Рока и посланцем тех самых мистических сил. Против собственной воли Елена увлеклась атмосферой, чувствуя, что происходит нечто удивительное, как и обещал Пантин — незабываемое. Правда к нервному ожиданию примешивалась изрядная доля страха, ведь женщина хорошо помнила слова мастера насчет «если переживешь ночь».
В общем, кровь закипала в жилах, а руки подрагивали, однако не от страха, а скорее как заведенный мотор в ожидании, когда рычаг, в конце концов, перекинет обороты на вал. Хотелось подпрыгивать, танцевать, двигаться, чтобы дать выход темной силе, переполнявшей фехтовальщицу. Нервическое — на грани боли — возбуждение сосредотачивалось под желудком, тяжело растекалось ниже, как расплавленный свинец. Губы сильно покалывало, вплоть до нестерпимого желания прикусить их, жевать, чтобы прекратился зуд. Глядя на мрачно-торжественного Раньяна Хель внезапно и остро захотелось узнать, можно ли вдохнуть жизнь в эту маску, что заменяет бретеру лицо? Заставить мраморный точеный лик исказиться не от боли, как после ужасного побоища в городке бортников, а от вожделения и страсти.
Это не мои мысли, не мои желания, подумала женщина, все-таки прикусив зудящую губу, чувствуя, как неутоленный огонь сосредотачивается у сердца. Не мои! Нужно рехнуться напрочь, чтобы хотеть мрачного убийцу. Это переживания тела, которое инстинктивно чувствует опасность, близость смерти!
Но трезвое понимание, разумеется, не угомонило властный зов плоти. И женщина почувствовала острое, ненормальное желание убить Раньяна. Просто потому, что он стоит перед ней с оружием. Потому что был причастен к ее невзгодам. Потому что нельзя ударить его по лицу, до крови, чтобы слизнуть капельку с четко очерченных губ и попробовать на вкус. И губы, и кровь.
Ей казалось, в этих сумбурных, ужасных мыслях прошли часы, в действительности же все заняло считанные мгновения, пока фехтмейстер сделал короткую паузу для вдоха. Но против ожиданий Пантин замолчал, будто передав очередность слов ученице.
— Мы должны биться? — хрипловато спросила Елена, чувствуя, как низко и глубоко звучит ее голос.
— У танца под луной нет регламента и правил, — качнул головой Пантин, отчетливо и странно выделив слово «танца», фехтмейстер явно вкладывал в него куда более сложный и глубокий смысл. — Это просьба. Обращение к силам, которые своевольны и строптивы. Обратив на себя их внимание, можно получить многое. Или ничего… или многое потерять. Или потерять все.
— Но как мне… обратиться?
— Как сочтешь нужным. Можешь упасть на колени и молить. Можешь просто уйти, если боишься неизвестных даров, в этом нет ничего постыдного.
Снег, подумала Елена. Идет снег… когда упали первые снежинки? Почему я не помню как пошел снег?..
Она вытянула меч, указывая острием на бретера. Раньян синхронно с ее движением поднял мессер над головой в позицию для вертикального удара с широким замахом, чуть присел, удивительно похожий на самурая с дайто. Мужчина и женщина сделали шаг навстречу друг другу — темные фигуры на белом фоне под мертвенно-серебристым светилом. Легкий снежок падал в удивительной тишине и полном безветрии. Пантин, как призрак, отступил дальше под густо переплетенные ветки, будто вычеркивая свое присутствие из истории, что писали для себя и про себя два человека на поляне.
Елена поняла, что не может больше терпеть, не может больше ждать. В ее жилах кипел безумный огонь страсти, мало похожей на плотскую… или наоборот, слишком приземленной, слишком человеческой, почти животной. Огонь требовал выхода. Любого действия.
И они скрестили клинки. А затем снова и снова. И бой их, в самом деле, походил на танец, в котором противники не поддавались даже в малости, однако и не стремились убить друг друга. На песню заточенной стали, что возносила к небу гимн убийству. На соединившиеся в объятиях жизнь и смерть, поражение и победу, надежду и отчаяние.
А затем, когда минуло бессчетное количество времени, а быть может считанные мгновения, окружающий мир для Елены исчез.
Кресло-качалка — удивительная вещь. Как говаривал Дед, любовь к этому предмету есть признак здорового нравственного начала и высокой морали. В кресле удобно размещать старые кости, баюкать младенцев, наконец, просто дремать, чувствуя, как сон увлекает за собой мягкими шагами в такт легким покачиваниям. Увы, есть у качалки одна проблема — этот предмет мебели очень плохо уживается с котами, у них природный и неразрешимый антагонизм. Хвостатые так и норовят залезть под «коромысло» с неизбежным и катастрофическим результатом для кошачьей спины. Но в остальном — вещь идеальная.
Все это маленькая Лена, говоря взрослыми словами, «не рефлексировала», но понимала на уровне ощущений. И очень ценила старый предмет мебели, потому что на нем любил сидеть Дед, а девочке, в свою очередь, было удобно полусидеть-полулежать на теплом Деде. Легкое — самую малость! — раскачивание, негромкий, но хорошо поставленный, с безупречной дикцией, голос пожилого медика, которого должны понимать с первого раза в любой обстановке, даже если бой идет чуть ли не на пороге госпиталя. И разумеется — Сказка! Идеальное сочетание, чье совершенство нельзя оценить, будучи ребенком, и, увы, повторить затем, в пору зрелости.
Впрочем, Лена о таких высоких материях, разумеется, не задумывалась, ей достаточно было всего вышеперечисленного плюс возможность еще хоть немножко увильнуть от кровати с постылой обязанностью спать (ужасная, несправедливая выдумка взрослых, которые все самое лучше, в том числе и вечер, забирают себе, наверняка из чистой вредности!). Дед читал академического, не цензурированного Афанасьева тихонько, чтобы родители девочки не расслышали через прикрытую дверь и бормотание телевизора, потому что рассказывать подобные истории ребенку строго воспрещалось во избежание формирования детских фобий и прочих ужасов, вследствие которых по итогу становятся богаче психоаналитики с аптекарям.