Страница 48 из 66
— Каким образом? — спросил Фаршад, не отрывая глаз от экрана.
— Тандаву впервые станцевал Господь Шива, — ответил Патель.
– Шива? — переспросил Чоудхури, копаясь в своей памяти в поисках имени этого конкретного божества.
Его дядя заполнил этот пробел. — Да, Господь Шива. Он одновременно и Творец, и Разрушитель.
В задней части дома зазвонил телефон. Патель извинился и вышел, оставив Чоудхури и Фаршада одних в кабинете. Ни у кого из них не было желания говорить без Пателя в комнате, поэтому они сидели молча, в то время как ритм барабана, флейт и аккомпанирующих ситаров продолжали ускорять танец, который показывали по телевизору.
Чоудхури верил, что ситуация скоро разрешится сама собой. Иранская позиция была несостоятельной. Они не могли долго перекрывать Ормузский пролив. Риск более широкого индийского вмешательства был слишком велик не только для Тегерана, но и для союзника Тегерана Пекина. Такого вмешательства было бы достаточно, чтобы решительно склонить чашу весов в пользу Соединенных Штатов. Однако, когда Чоудхури пришел к такому выводу, им овладела некоторая меланхолия. Его страна была той, кто вмешивался — будь то в Первую мировую войну или во Вторую, в Корее или Вьетнаме, на Балканах, а затем в Ираке, Афганистане и Сирии. Американское вмешательство, пусть и лишь изредка успешное, всегда оказывало решающее влияние на отношения между нациями. Но не больше.
Его дядя, закончив разговор, появился в дверях. Его рот слегка приоткрылся, как будто он хотел что-то сказать, но затем он закрыл его. Он откинулся на спинку стула, все, что он хотел сказать, было заперто внутри него. Прежде чем он успел произнести свое сообщение, в нижней части экрана телевизора развернулась бегущая строка. Это были последние новости как на хинди, так и на английском. Прежде чем Чоудхури или Фаршад смогли продолжить чтение, Патель выдохнул один раз, словно в отчаянии, только для того, чтобы произнести обреченным голосом: — Сан-Диего и Галвестон.
Они сели, все трое. В комнате слышалась только музыка. Не было произнесено ни слова. Единственное движение исходило от телевизора. Тикер продолжал работать, озвучивая новости, в то время как над ним была девушка, радостно озвучивающая движения Тандавы. Казалось, она все танцевала и танцевала.
6
Тандава
Линь Бао был один, когда появились первые изображения. Он прибыл в Министерство обороны за три часа до удара, уединился в конференц-зале и стал ждать. Чжэн Хэ отправил над Сан-Диего и Галвестоном беспилотные летательные аппараты длительного действия, чьи радиолокационные и инфракрасные профили были размером с мошек. Заполненный статическими помехами прямой эфир проецировал призрачно-серый цвет на экран в дальнем конце комнаты. Пока Линь Бао сидел в своем кресле во главе стола, он слушал бестелесный голос оператора дрона, описывающий то, что он видел: окружность кратера от взрыва; черный дождь из нескольких пирокумулевых облаков; потустороннее уничтожение двух городов, которое выглядело так, как будто гневное божество ударило вдохнул их с земли. Голос давал слова этому единственному величайшему акту уничтожения человечества. Чем больше он говорил, тем больше увеличивался в размерах, так что вскоре для Линь Бао он звучал все меньше и меньше как голос человека и все больше как голос Самого Бога.
Если у Линь Бао и были какие-то сомнения по поводу его решения оставить военно-морской флот и государственную службу, то наблюдение за последствиями событий в Сан-Диего и Галвестоне дало ему полное убеждение, что его время в качестве военного офицера прошло. Единственный вопрос заключался в том, как безопасно выбраться самому — непростая задача, понял он. После их встречи в Мишн-Хиллз Чжао Лэцзи по умолчанию сделал себя непосредственным начальником Линь Бао. Несмотря на то, что не существовало организационной таблицы, в которой Линь Бао и Чжао Лэцзи были бы представлены в одной и той же цепочке командования, ни один чиновник не принял бы отставку Линь Бао без явного одобрения Чжао Лэцзи.
И поэтому Линь Бао мог подать в отставку только одному человеку: Чжао Лэцзи.
Однако с тех пор, как он покинул Мишн-Хиллз, у него с Линь Бао не было прямой связи. Не телефонный звонок. Это не встреча. Не электронное письмо. Чжао Лэцзи превратился в призрак, такой же далекий и бестелесный, как беспилотники, кружащие над разрушенными американскими городами.
Хотя Линь Бао ничего не слышал от Чжао Лэцзи, он ничего не делал без молчаливого одобрения старика. Это официальное одобрение, конечно, никогда не поступит с именем Чжао Лэцзи на нем, или чьим-либо еще именем на нем, если уж на то пошло. Постоянный комитет Политбюро изъяснялся на языке бюрократической путаницы. Прямые намерения отдельного лица (или группы лиц) отмывались через существующие офисы и нередко через несуществующие. Маршрут на любой заметке — “ОТ:” — часто занимал всю первую страницу. Имена почти никогда не появлялись, только эти непонятные служебные звания. Если решение Постоянного комитета Политбюро пошло наперекосяк, одна из этих посреднических контор могла взять на себя часть или всю вину.
Когда Линь Бао смотрел прямую трансляцию из "Чжэн Хэ", одно из этих бюрократических сообщений лежало перед ним на столе. Как и приказ о начале забастовки, он прибыл в запечатанном конверте. На первой странице также была подробная административная директива о маршрутизации. Линь Бао задавался вопросом, что произойдет, если он напишет свое заявление об отставке с обратным маршрутом? Как след из хлебных крошек, приведет ли он обратно к Чжао Лэцзи и Постоянному комитету Политбюро? Он сомневался в этом. Инстинктивно он понимал, что такой деликатный вопрос, как отставка старшего адмирала, не может быть решен по таким каналам. Если бы только его отъезд был таким же простым, как правильное оформление служебной записки.
Его мысли необъяснимым образом обратились к односторонним радиоприемникам на советских танках во время Второй мировой войны, тому предостерегающему исследованию в Военно-морском военном колледже США о чрезмерно централизованных командных структурах. Его жена и дочь любили Ньюпорт, зимние снежные бури, проведенные у камина, и то единственное чудесное лето, когда по выходным они брали напрокат лодку на Козьем острове, а затем поднимали все паруса, проплывая под подвесным мостом Клейборн-Пелл, направляясь к громадному серому фасаду исторического здания Военно-морской войны. Колледж, где они вытаскивали на берег свою лодку и устраивали пикник на одеяле на песке. Сняв обувь, полулежа рядом со своей семьей, Линь Бао тогда тоже говорил о своей отставке. Его идея: преподавать в военном колледже.
Он застенчиво улыбнулся, даже думая об этом. Каким нелепым это казалось теперь.
Бестелесный голос прервал: — Осталось двадцать две минуты времени на станции. Готов к дополнительным заданиям…. — Центр боевой информации на "Чжэн Хэ" ответил, отправив беспилотный самолет в зону спектрального взрыва, чтобы еще раз подтвердить то, что было очевидно с первого взгляда: уничтожение всего.
"Я бы преподавал историю", — подумал Линь Бао, его мысли блуждали, пока он рассматривал прямую трансляцию. Его мечта преподавать была такой, о которой он никому не говорил, даже своей жене. Если бы он действовал в соответствии с этим много лет назад, он никогда бы не стал адмиралом. Он ушел бы в отставку с Военно-морского флота в звании командира, в почетном звании. Его двойного гражданства США и докторской степени было бы достаточно, чтобы получить ему работу. Как бывший китайский морской офицер, он привнес бы в преподавательский состав уникальную перспективу. Он так до конца и не отказался от этой мечты. На протяжении многих лет он составлял в уме учебную программу для нескольких классов. Он никогда не осмеливался записать их; это сделало бы мечту слишком реальной, а откладывание ее слишком болезненным.