Страница 5 из 13
– Ну что ж, в таком случае мы устроим сегодня проводы, а завтра ступайте. Но только, пожалуйста, не обманите нас!
– Разве могу я забыть вашу доброту и те дни, которые я с вами провел! – воскликнул Да-цин.
Кун-чжао немедленно направилась к подруге и рассказала ей о решении Да-цина.
– Клятвам его я верю, и все-таки он уйдет и может больше не вернуться.
– Как так? – удивилась Кун-чжао.
– А вот как! Кто не залюбуется на такого красавца, с таким тонким и изящным обращением? Да и сам он ветреник, каких мало, а веселые места попадаются на каждом шагу. Встретит он красотку, вспыхнет любовью и – прощай Да-цин! Выходит, что он хоть и обещал вернуться, а ждать можно совсем иного.
– Что же нам делать?
– Не тревожься! Мы без веревок опутаем нашего Да-цина по рукам и по ногам, и он волей-неволей останется с нами.
– Что ты надумала? – с любопытством спросила Кун-чжао.
Подруга вытянула руку, загнула два пальца и принялась объяснять:
– Сегодня за прощальным ужином мы его подпоим, а когда он захмелеет, обреем его, и тогда уж ему от нас не уйти! Вдобавок лицом он похож на женщину – мы нарядим его в наши платья, и тогда даже сам Бодисатва не догадается, кто он такой. А нам только этого и надо – мы будем вкушать радость и веселье, ни о чем не беспокоясь, – сказала Цзин-чжэнь.
– Твоей ловкости мне, видно, никогда не достигнуть, – сказала восхищенная Кун-чжао.
Вечером Цзин-чжэнь приказала послушнице присматривать за домом, а сама отправилась к Кун-чжао.
– Ведь мы жили так счастливо, почему же вы покидаете нас с такою поспешностью? Вы совершенно к нам равнодушны! – сказала она Да-цину.
– Нет, не равнодушие уводит меня от вас, а то, что я так давно не был дома и моя семья, наверное, в величайшей тревоге. Но через несколько дней я вернусь к вам снова. Разве можно забыть о вашей доброте и оставить вас на долгий срок? – воскликнул Хэ Да-цин.
– Если моя подруга согласилась, то и я спорить не стану. Но поверим мы вам только тогда, когда вы вернетесь, и вернетесь в срок.
– Так оно и будет, можете не сомневаться!
Тут появилось угощение, и все сели за стол.
– Нынче вечер прощания и разлуки, и поэтому не грешно выпить побольше, – сказала Цзин-чжэнь.
– О, конечно, конечно! – поддержала ее Кун-чжао.
Обе принялись усердно потчевать Да-цина. К третьему удару барабана он совсем охмелел и уже ничего не соображал. Цзин-чжэнь сняла с него платок, а Кун-чжао взялась за бритву, и скоро на голове у гуляки не осталось ни волоска. Монахини вдвоем отнесли его на постель, а потом и сами разошлись по своим спальням.
Утром, открывши глаза, Хэ Да-цин увидел, что рядом с ним в постели лежит Кун-чжао. Он перевернулся с одного бока на другой и вдруг почувствовал, что голова как-то непривычно скользит по подушке. Он ощупал голову рукою – она была гладкая, как тыква. В испуге он подскочил на кровати и закричал:
– Что это случилось со мною?
Кун-чжао проснулась и сказала ему так:
– Не пугайтесь! Когда мы убедились, что намерение ваше твердо и неизменно, мы поняли, что не перенесем разлуки, и только потому отважились на этот дерзкий и злой поступок. Ведь иного средства удержать дорогого гостя у нас нет. А теперь мы хотим одеть вас монахиней, чтобы вы всегда доставляли нам радость.
Кун-чжао прильнула к нему с величайшею нежностью. Ее страстные слова, сулившие новые, еще более сладостные ласки, вскружили Да-цину голову, и он промолвил нерешительно:
– Вы сыграли надо мною злую шутку, пусть даже и. из добрых побуждений. Как я теперь покажусь па глаза людям?
– Волосы быстро отрастут, ждать придется недолго.
Да-цину пришлось уступить. Он переоделся монахиней и продолжал жить в обители, день и ночь предаваясь любовным утехам. Кун-чжао и Цзин-чжэнь не давали ему ни отдыха, ни поблажки, а вскоре к пим присоединились и две юные послушницы Кун-чжао.
Да-цин начал хиреть, но никто даже замечать не хотел его недуга. В первое время, когда Хэ Да-цин пытался отказываться от любовных забав, монахиням казалось, будто он просто-напросто увиливает от главной своей обязанности. Вскоре, однако ж, он до того ослабел, что подолгу не мог подняться с постели и тут они не на шутку встревожились. Сперва они хотели отправить его домой, но волосы у Да-цина еще не отросли, а монахини боялись, как бы родня гулящего, узнав правду, не обратилась в суд. Тогда им несдобровать, да и самой обители, пожалуй, грозит бесславный конец. Но и оставлять больного нельзя! Что, если случится непоправимое и он умрет – мертвое тело ведь никуда не спрячешь! Дознаются местные власти, все обнаружится, и беды не миновать. Даже лекаря пригласить и то опасно. Оставалось лишь одно – послать служку к врачу, чтобы он рассказал о болезни, спросил совета и купил лекарств. Дни и ночи монахини настаивали целебные травы и выхаживали больного в надежде, что он поправится. Но было уже поздно: Да-цину становилось все хуже, он уже едва дышал.
– Что делать? Что делать? Ведь он кончается! – восклицала в смятении Кун-чжао.
– Ничего! – ответила ее подруга, подумав. – Скажем служке, чтобы он купил несколько даней извести. Когда Да-цин умрет, мы собственными руками обрядим его в монашеское платье и положим в гроб. А гроб у нас уже есть – тот, что приготовлен для настоятельницы. Вместе с прислужниками и послушницами мы отнесем тело в дальний конец сада, выроем яму поглубже, а гроб засыплем известью. Так схороним, что ни добрые духи, ни злые бесы не отыщут!