Страница 25 из 39
Однажды довелось приехать в деревню как раз в пору медосбора. Спрыгнул с попутной возле почты, поднял на плечо сумку. Знакомая старушка, словно чем-то испуганная, спросила:
— К Ивану Васильевичу, поди-ка?
— Да, к нему, Марфа Кирилловна.
— Там он… — махнула в сторону магазина…
Я всё понял. Подошёл к магазину. Крёстный действительно был тут. Он лежал у дверей, вдоль порога. Люди, не возмущаясь, молча перешагивали через него: видимо, не в первый раз… Почему он оказался именно тут? Не смог переступить через порог? Или дальше порога его не пустили?
Что было в моей душе в эту минуту, нетрудно представить.
Злость? Стыд?.. Да, но и больше — жалость. До слёз. Такую жизнь прожил! Пахал землю, ковал железо, воевал, был тяжело ранен, клал печи, плотничал, водил пчёл, стрелял глухарей, ловил щук, оковывал телеги, делал дровни, бригадирил, был счетоводом — никакое дело не валилось из рук… А кроме того — поднял на ноги семерых детей… в послевоенные-то годы!
И вот…
Он лежал у дверей “магазина”, лежал, прижавшись седой щетиной к пыльному порогу. А там, в магазине, в громоздящихся горой ящиках блестели покатыми плечами нацеленные на него те же, по сути, мины и снаряды, разнокалиберные, но бьющие без промаха. От фронтовых мин и снарядов он-таки увернулся, от этих — не смог…
Свои…
Родные…
Очень боялся я не успеть попрощаться с крёстным, но, слава Богу, не подвели ни поезд, ни автобусы, и после бессонной ночи, к полудню, я был уже на месте.
Возле избы покойного толпилось всё мужское население деревни — человек семь, ну и, конечно, женщины — их было побольше. Поздоровавшись молча, поднялся на крылечко, вошёл в избу. Покойник лежал в горнице, в переднем углу, ещё не в гробу, а на досках, положенных концами на стулья и табуретки.
— Как он умер? — спросил негромко Елену Николаевну, жену покойного.
Держа у рта конец чёрного платка, она тихо молвила:
— Четыре дня подряд пил с мужиками. Праздник отмечали…
— Какой праздник? — удивился я.
— Да выборы-то… Запамятовал, что ли?
— Выборы… праздник?
— А как же… По радиво даже напоминали: праздник… А пьяницы наши и рады… Как только магазин открылся — и начали праздновать. А голосовать и не ходили… Господи! — чуть не сорвавшись на плач, вздохнула она, и глаза её повлажнели. Она промокнула их кончиком платка и продолжила: — Перед тем как умереть, жаловался всё: “Грудь сжимает”. А мужики ему: “Выпей — сосуды расширятся, легче станет”. Серёга (младший сын, холостяк, живший пока с родителями) дал ему какую-то таблетку и вместе с мужиками отправился в магазин — вина ещё купить… Не хватило…
На столе осталась невыпитая стопка. Он поглядел на неё — искоса этак, словно раздумывая, выпить или не выпить… Выпил. И стало ему худо. Свалился на диван, руку на груди держит… Затих… Ладно, думаю, пусть поспит… Но тут мужики вернулись, заорали: “Давай, поднимайся, кузнец” — и грохнули на стол бутылки. Батько не отозвался. Тряхнули за плечо: мёртв!.. Утонула душа в вине, не иначе, — так закончила свой рассказ Елена Николаевна.
На кладбище, в лесу, в двух километрах от деревни, куда привезли Ивана Васильевича, было всё так, как предписывалось новым безбожным ритуалом. Гроб поставили на табуретки, родные и близкие молча, без речей и напутствий, на мгновение склонялись над покойником, некоторые, крестясь по привычке, и отходили. Тихо причитавшая до этой минуты Елена Николаевна вдруг упала на колени перед гробом и заревела, да так, что мне, признаюсь, стало жутко и слёзы сами собой потекли из глаз. Да и не у меня одного. Казалось, она вот-вот захлебнётся в рёве и умрёт, потому что сердце её не вынесет такого урагана чувств, разорвётся… Слыхал, видал: плачут бабы, причитают над гробом близкого человека, но чтобы так… Это был не плач, а именно рёв, сумасшедший, беспамятный рёв, с бесконечным повторением: “Ой-й!Ой!”
Уже тогда подумалось: только ли по умершему ревела женщина? Ведь что греха таить: немало обид претерпела она от него, пьяного… И вот он ушёл… Избавил от необходимости слышать его пьяный бред, брань — и самого, и собутыльников… И слава Богу, казалось бы… Ан, нет, она ревёт, грабает пальцами свежую землю, которую лопатами начали уже обрушивать на гроб… Ревёт, конечно же, и по нему: жизнь прожита долгая, и были в ней не одни горести. Хотя горестей — это видел даже я — выпало на её долю намного больше.
Память о прожитом и захлестнула, видимо, её душу в это мгновение. Она ревела по той жизни, какая у неё могла быть, но… её не было. И слышалось в этом рёве проклятие тем, кто лишил её этой жизни, кто отгружал и отгружал в её вымирающую деревню тысячи, десятки, сотни тысяч бутылок с погибельным пойлом.
Но вот на месте могильного провала земля сначала выровнялась, а потом поднялась бугорком, наскоро ухлопанным с боков лопатами. Елена Николаевна, проглотив очередную таблетку, затихла, окаменела. Она сидела на освободившейся табуретке, упершись неподвижным взглядом в могилу, сложив на коленях руки. Леонид и Сергей — сыновья покойного (только двое из шестерых) извлекли из-под ближней ёлочки сумку, достали из неё бутылки с весёлой наклейкой “Русская” и принялись разливать в стаканы, чашки, кружки.
— Ну, помянем батю, — сказал Леонид, когда всем уже было налито, и первым опрокинул стакан… Махнул тыльной стороной ладони по губам и, чуть помедлив, стал наливать по второй.
Валентин Баклушин, пришедший на похороны из посёлка лесников и числящийся там по кузнечному делу (учился у Ивана Васильевича), очень серьёзно, как о предстоящем подвиге, сказал:
— Я дяде Ване железную могилу скую.
— Как… железную? — не понял я.
— Очень просто. Есть оцинкованное железо. Из него и выкрою… Чтобы все видели: кузнец тут лежит!
На другой год я навестил могилу крёстного. Баклушин слово сдержал: могила была “железной”. Но самого его в живых тоже уже не было. Болел той же болезнью, что и мой старикан. Правда, не так долго: умер 43 лет…
Среди русских художников
Ольга Павлова, Екатерина Яковлева Искра — в крещении Александра
В конце прошлого года мы простились с замечательной, тонкой лирической художницей и иконописцем, редкой душевной красоты человеком — Искрой Андреевной Бочковой (в крещении Александрой).
Как человек живет, так и умирает: Искра Андреевна удостоилась торжественного отпевания в храме в честь Вознесения Господня у Никитских ворот (Большое Вознесение), где провел громадную реставрационную работу её муж, заслуженный художник Российской Федерации Алексей Валерьевич Артемьев. Отпевание совершили настоятель храма протоиерей Владимир Диваков, наместник Сретенского монастыря архимандрит Тихон (Шевкунов) с собором духовенства. В своем слове отец Тихон сказал:
— Мы прощаемся с праведным человеком, рабой Божией Александрой, Александрой Андреевной, бабой Саней; по-разному ее называли, но это был человек, который сыграл огромную роль в жизни церковной Москвы последних десятилетий. Происходило это совсем незаметно, ненавязчиво, всегда искренне, всегда смиренно, но очень-очень многие в Москве благодарны Александре Андреевне и за духовную помощь, и за советы, и за молитвы, и за то, что она просто — и в трудную минуту, и в радостную минуту — оказывалась рядом и помогала самим своим существованием, самим тем, что она веровала во Христа, была верной, искренней дочерью Православной церкви, всегда радовалась, всегда была готова к молитве. Никогда я не видел её ропщущей, всегда она искренне, от души внутренне благодарила Господа Бога. “Всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, за всё благодарите”, — заповедовал нам апостол. Наверное, Александра Андреевна не каждый день перечитывала эти слова, но жизнью своею она являла силу и действие этих слов апостола.
Она была важна для многих, многих из нас. И её соприсутствие в церковной Москве все равно, глубоко убежден, останется. Она умерла очень правильно: пострадала мужественно и терпеливо, перенесла то, что было суждено ей Господом, соборовалась, причащалась Святых Христовых Таин, отошла, примирившись и попрощавшись со всеми.