Страница 27 из 40
Креститься он, впрочем, не стал. Но как-то вдруг успокоился, отвлекся – стал размышлять о другом.
Глава четырнадцатая
С этой поры погода явственно переломилась. Лето вдруг угасло, выдохлось, сменилось ранними и затяжными дождями. Потянулись мглистые ночи и сырые, серые, осенние дни.
В один из таких дней по улицам Полтавы брел Зубавин. Он брел, ссутулясь, вобрав голову в воротник. Однако в движениях его уже не было прежней собранности, и походка его была не тверда.
Старый этот сыщик на сей раз не работал; он ни за кем уже не следил! Он просто шел сейчас в пивную.
Уйдя от дел и обретя заслуженный покой, Зубавин как-то сразу ослаб, начал попивать, опускаться… Теперь его часто можно было видеть обретающимся в злачных местах, – в шумных пивных и различных закусочных.
Там, в чаду, в толчее, среди горланящих алкашей, старик проводил свой досуг. Поднимая дрожащей рукою кружку, тянул пивко, расплескивал пену и – озирая дымный замусоренный зал – предавался воспоминаниям.
Вспомнить ему было чего! В цепкой его памяти хранилось множество тайн, подробностей и событий… Обычно он помалкивал. Но иногда, разгорячась от выпитого, активно ввязывался в разговоры и ошеломлял собутыльников.
Случалось это, в основном, в тех случаях, когда люди затрагивали излюбленную его тему – криминалистику.
Старик тогда оживал, преображался; в нем просыпалась профессиональная гордость. И наставляя своих собеседников, удивляя их и уча, он снова чувствовал себя прежним – значительным, необычным, не таким, как все. Он опять был держателем людских судеб!… Ну, если и не держателем, так все равно – роковой фигурой, неким тайным жрецом.
Вот так однажды возник при нем в пивной разговор о событиях, происшедших на окраине города – в запущенном старом саду…
– Там какой-то блатарь перестрелял своих друзей, – повествовал за соседним столиком немолодой седеющий мужчина с отечным лицом и обвислыми, мокрыми, вывороченными губами. – Говорят, это жуткий тип… Зовут его вроде бы Игорь, а кличка – Фантомас. Его давно уже ловят, но безрезультатно. Поди, поймай такого! Он как змей – хитер и всех ненавидит. И кромсает без разбору – своих и чужих, кто подвернется… Теперь ночами хоть и не ходи по улицам – опасно!
Зубавин тотчас же вмешался – перебил говорившего – и небрежно разъяснил, как все было в действительности.
– Вовсе он не убивал своих, – заявил ворчливо старик, – там до него дрались двое, и один из них, Брюнет, был предателем, а другой – его разоблачил… Вернее, хотел разоблачить, но – не сумел, погиб. И вот тогда как раз и появился этот Фантомас. Убил предателя – и скрылся. Так что все, как видите, вышло по-другому. Наоборот!
Посыпались вопросы. Зубавин отвечал на них охотно и обстоятельно. Он был уже основательно пьян и не чувствовал удержу – его несло. Он наслаждался вниманием зала! И хоть он и не оборачивался – сидел, ссутулясь, навалясь локтями на стол – все же он замечал, улавливал боковым зрением, что на него глядят отовсюду, к нему прислушиваются со всех сторон.
Ну, а что же сам этот Фантомас – главный наш герой? Как сложилась его жизнь, как она протекала после той памятной ночи?
Игорь жил теперь странной, почти нереальной, какой-то призрачной жизнью. Ночами подолгу спал – заставлял себя спать – оглушая сознание водкой, а затем целыми днями маялся, томясь. Бродил бесцельно по развалинам фабрики или валялся в полузабытьи на соломе – курил до тошноты, припоминал и обдумывал последние ночные кошмары.
Сны ему виделись одни и те же, одинаковые; пустые мертвые города, безжизненные равнины. Однажды приснилась ему тайга – дальневосточная, северная, знакомая издавна. Но и ее он тоже не узнал; она странна была – без хвои и без листьев. Он будто бы брел по ней и изнывал от жажды. Хотел напиться – и никак не мог. Никак не мог! Все вокруг было обезвожено, мертво. И снег – когда он брал его в руки – был сух и колюч на ощупь, и сеялся меж пальцев тяжело, как песок, или шлак… И он кричал, призывая друзей (он чуял: они где-то рядом!), но голоса не было – рот его спекся от жажды – и друзья молчали, не отзывались, и только сухо и жестко, как жестяная, шелестела иссохшая тайга.
И потом, пробудясь, Игорь думал о том, что все эти сны, по существу, говорят об одном… Они являют ему один лишь образ – грозный, погибельный образ одиночества.
Одиночество! Только сейчас по-настоящему начал он понимать доподлинный смысл этого слова. Только сейчас осознал – что это значит. Раньше он как-то не задумывался над тем, сколь это страшно! Он попросту не чувствовал страха.
А ведь ему и раньше доводилось пребывать в одиночестве, например – в различных карцерах, в изоляторах, в тесных боксах тюремных подвалов. Испытывать это было нелегко – но все же, все же… Такой панической, безысходной тоски он никогда не переживал. И это понятно; по сути дела, он ведь не был там – в одиночках – один! Он просто был отъединен от друзей, лишен их общества, причем – не на век, а лишь на время, до известного срока.
Теперь же сроки не имели значения; время уже не несло ему избавления, пожалуй – наоборот… Друзей у него больше не имелось, и звать их было бесцельно. Бесцельно – да и опасно. Только враги окружали его отныне. Одни только враги! Он находился как бы в центре облавы, в кольце. И роковое это кольцо медленно стягивалось, сужалось.
То, что время не приносит избавления, что оно, само по себе, действует губительно и рассчитывать на него нельзя – это Игорь знал, как знает каждый профессиональный блатной. Уйти от погони и скрыться – еще не значит окончательно спастись, вовсе нет! Только глупцы и дилетанты уповают на время; бывалые же, опытные люди, понимают: каждый новый день открывает для преследователей новые шансы. И самое бездарное в таких обстоятельствах – сидеть и ждать. Ждать – чего? Того момента, когда однажды распахнется дверь?… В том, что это случится, Игорь был уверен. Был полностью убежден. И он не мог примириться с такой участью; он не хотел больше ждать и бездействовать, но в то же время – не знал: что же предпринять ему, как поступить? На что, конкретно, решиться?
Все эти мысли он как-то раз откровенно высказал Наташе. (Она приходила к Игорю регулярно, дважды в неделю, и эти недолгие посещения были, в сущности, единственной реальностью в его бредовом, сумрачном бытии.)
– Наверное, пора уезжать отсюда, – предположил он, жуя мундштук папиросы, – отсиделся, хватит. Да теперь уж и не так это опасно. Вряд ли они будут караулить меня на вокзале так долго! Они ведь люди деловые; у них и помимо меня хлопот полно…
– Кто – они? – тихо спросила Наташа.
– Ну, кто… – Он поморщился. – Все! И милиция, и блатные. Я же тебе объяснял.
– Ах, это страшно, – шепнула Наташа. И поежилась зябко. – Что же ты можешь – один? Один в поле не воин.
– В том-то и суть, – протяжно проговорил Игорь. – Потому мне и пора уезжать…
– Куда?
– Куда-нибудь подальше.
– Но что это тебе даст? Блатные же есть везде. И милиция – тоже.
– Конечно, – сказал он, – но что-то надо же делать! Что-то, черт возьми, надо!
– По-моему, главное для тебя сейчас – не суетиться, не спешить.
– Ты хочешь…
– Да. Чтобы ты остался!
Они лежали рядом, вплотную, – все на той же жесткой соломенной подстилке. Одеяло сбилось, руки их переплелись, и дыхание смешалось. И касаясь его губ своими, Наташа повторила – почти беззвучно, одним дуновением, но все-таки явственно:
– Останься, слышишь! Не уезжай пока…
– А чего мне тут ждать? – возразил он хмуро. – Топора, или пули? Или – нового срока?
– Ну. зачем же так мрачно, – пробормотала она, – просто – поживи здесь еще немного. Не спеши. Пока тебе ничего ведь не грозит.
– Ты уверена? – усмехнулся Игорь. – Я же тут – как в западне, как в мышеловке! – И он шевельнулся при этих словах – оперся на локоть и обвел взглядом комнату. – Да и вообще, скука,…
– А разве тебе плохо – со мной?