Страница 7 из 12
– Что-то ты не в настроении. Случилось что? – Я закинула ее сумку – нелегонький матерчатый баул – на одно плечо; подождала, пока Мила опробует и приноровится к заказанной специально для нее прочной телескопической трости.
Нет, замена коленной чашечки прошла отлично, но сразу давать на это колено полноценную нагрузку врач опять-таки не рекомендовал. Трость смягчала.
Однако мою тетю едва ли настолько могла угнетать необходимость какое-то время ходить с палочкой. Нет, тут явно что-то другое.
– Мил, ну правда, что случилось-то? – Я аккуратно положила баул на заднее сиденье автомобиля.
Мне разрешили в порядке исключения припарковаться совсем близко к главному входу, пока свободно. И мешкать, злоупотребляя разрешением, я не собиралась. Но вот Мила немного медлила.
Потом кивнула в сторону дома престарелых – от главного входа тоже неплохо было видно и выход в сад, и скамейки.
– Да видела сегодня опять… этого. Нет, все-таки пожалуюсь! Начальство должно что-то предпринимать, как же они там вообще к подопечным относятся! К пожилым людям! Так же нельзя, Женя!
Благодаря своим и, не буду скромничать, моим связям, пресловутое тетушкино «пожалуюсь» давало свои плоды. Чаще, чем это получается в наше время у простых граждан. Впрочем, судя по рассказам Милы, в советское время дела обстояли примерно так же.
– Нельзя, – просто согласилась я, стараясь не бурчать пустым животом слишком громко.
«Пожалуй, если Мила не будет возражать, отвезу ее куда-нибудь позавтр…»
– Я все видела! – Мила, едва собравшись сесть в «Фольксваген», вцепилась одной рукой в дверцу. Второй же угрожающе вскинула вверх крепко сжатую трость. – Вы! Да, вы! Я к вам обращаюсь!
Да тут и Чак Норрис дрогнет, без шуток. Командный учительский тон моей тети – он такой.
«Вы» был тем самым «спустя-рукава-санитаром». И сейчас Мила застала его с поличным: парень, грубо ухватив под локоть Руслана Осиповича, не то «помогал» ему подняться, не то пихнул на лавку. Трость моего знакомца валялась у ног санитара. Выражения лиц – растерянное и беспомощное у Руслана Осиповича, хмурое и недовольное у его безымянного пока мучителя.
Мила опустила трость, громко захлопнула дверцу «Фольксвагена» и неожиданно шустро двинулась прямо к ограде, позабыв о замененном колене. Не стала тратить время, чтобы зайти на территорию «престареловцев», и начала поносить парня на чем свет стоит.
Я моментально поняла, что сейчас оттаскивать Милу бесполезно. Напротив, куда эффективнее посодействовать ей в ее благородном порыве. Так что я – нет, не угадали, не перепрыгнула ограду и не начала лупить санитара. Просто достала телефон и начала приближаться к Миле, параллельно снимая происходящее на камеру.
«С вами Евгения Охотникова, мы ведем репортаж с места событий, прямой эфир. Обратите внимание…»
– Я все видела. – Мила прищурилась сквозь очки и продолжила: – Дмитрий! Я каждый день наблюдала за вами, и я скажу вашему начальству – кого они еще на работу-то взяли! Шпана! Уголовник! Садист! Нельзя так с пожилыми людьми, ты посмотри, он же едва ходит, он ин-ва-лид!
Выявленный Дмитрий от неожиданности так и замер, стискивая руку на локте Руслана Осиповича. Санитар странно непонимающе глянул на своего подопечного, будто безмолвно вопрошал, что делать. Или попросту не догонял – а что такого он сделал, отчего так раскричалась эта незнакомая пожилая тетка.
Да, парень, похоже, не семи пядей во лбу. Хоть бы пальцы уже расцепил с локтя: и сам сгорбился, и Руслан Осипович так неудобно сидит, не может переменить позу. И до сих пор так смотрит, будто заплакать готов, и тоже не понимает, что происходит и за что с ним так. Хоть «Оскара» давай. По моему впечатлению, Руслан Осипович мог бы постоять за себя. Заставить с собой считаться. Было у него что-то эдакое в осанке, во взгляде – даже сейчас, когда он сжимался и морщился от криков Милы. Не военное, но властное, как у человека, привычного быть авторитетом.
Я, не опуская руки с телефоном, тем не менее, поглядывала на стоянку, где мне разрешили на минуту пристроить мой транспорт. Время-то шло; а ну как сейчас место понадобится, а тут мы – скандал разводим. Вон, уже и персонал из главного входа подтянулся, кто-то с сигаретами. Нет, ребят, вот прямо сейчас спокойного перекура не ждите…
– Вы че тут ваще? – наконец отреагировал санитар, нервно оглянувшись на перешептывающихся медсестер. Вполне вероятно, у него могли быть и знакомые коллеги в больнице. А тут такое!
Затем он заметил телефон в моей руке. В одну минуту произошли две вещи: Дмитрий выпустил руку Руслана Осиповича, как-то брезгливо отпихивая его поглубже на скамейку. А в начале улицы, на которой располагались больница и дом престарелых, раздался сигнал машины «Скорой помощи».
Я сохранила видео на телефоне и потянула Милу к машине:
– Пойдем скорее, нам надо отъезжать. Видишь, «Скорая» едет!
Мила, к ее чести, упираться не стала; но от машины еще крикнула, чуть хрипло, но все равно громко и грозно:
– У нас все заснято! Я выложу в соцсетях!
Вранье, тетя Мила не любит пользоваться интернетом и не интересуется соцсетями. Но вышло убедительно, аж я поверила.
Я, к счастью, успела освободить стоянку, и казенный больничный транспорт без помех въехал во двор. Я еще кинула прощальный взгляд на двух мужчин в саду. Лиц не увидела: Руслан Осипович нагнулся за тростью, а Дмитрий стремительно удалялся прочь, в дом.
– Я думаю, Мила, ты его испугала, – поделилась я, когда тетя перестала сердито пыхтеть. – Сама-то как? Смотри, как бы давление не того.
– Я в порядке! – решительно отрезала Мила.
Откровенно говоря, тетя меня удивила – раньше я не замечала в ней такую вот амазонку. Не иначе как жажда справедливости обуяла. Взяла, так сказать, обеими руками за горло – так что филейная часть вспыхнула праведным пламенем. Так, уже от Варданяна-младшего нахваталась. Между нами, девочками: питает он слабость к метафорам. Такое порой завернет, хоть записывай.
– Хорошо, как насчет покушать? – кротко осведомилась я. – Лично я помираю, жрать хочу. Ой, прости, кушать…
– А дома что же, и не приготовлено ничего? – подозрительно сощурилась еще не остывшая после выволочки Мила.
Ну, упс! Штирлиц, это провал.
– Мил, извини, некогда было, – виновато сообщила я, не испытывая при этом ни малейшего раскаяния. – Продукты дома есть, но готовить еще… давай-ка зарулим тут в одно местечко хорошее, ты не против?…
В «Блинчиковой» мы задержались ненадолго; только подкрепились и поехали домой. Тетя ужасно соскучилась по родной обстановке. Я ее вполне понимала: кто угодно взвоет от больничного житья, будь хоть в этой больнице самые распрекрасные условия. Дом – он дом и есть.
– …Женя! Женя, ты представляешь, вот ведь растяпа! – донеслось из Милиной комнаты. – Проглядела ведь!
– Что проглядела, Мил? – Я всунула нос в ее комнату, где тетя занималась разбором своих вещей.
– Да вот – очки!
– Очки на тебе.
– Нет, вторые, которые посильнее. У меня же две пары, по разным футлярам, а тут смотрю – вторых очков нет.
– А ты все проверила?…
– Говорю же – нет! То есть, да, посмотрела, а очков-то и нет. – Мила грузно опустилась на кровать.
Вид у нее (у тети, не у кровати) был такой, словно эта фигня расстроила ее куда сильнее нелицеприятных сцен в саду дома престарелых.
– Такие прямоугольные, в желтеньком футляре… Не иначе как в тумбочке оставила.
Я уже поняла, куда ветер дует.
– Съездить проверить? – поинтересовалась я. – Или ну их к черту, новые купим?
– Эти же новые совсем. – Мила вздохнула, поджала нижнюю губу.
Этот жест вышел у нее совсем уж старушечьим, таким безнадежно пенсионерским. А поднятый на меня взгляд был непривычно печален.
– Мил, ну о чем разговор, сегодня же съезжу. У меня там знакомые, в больнице-то, не пропадут никуда твои окуляры. Они ж сей секунд тебе не понадобятся? Нет? Так давай спокойно распакуемся, и я съезжу. Не нервничай, а то опять несварение случится.