Страница 4 из 9
Деревянный домик непростой семьи Милоевых был гостеприимен. Он улыбался и согревал, веселился и плакал, дышал, пел, спал, видел сны, любил лето, кряхтел от дыма затопленной печи, когда забывали открыть заслонку, и кашлял. Он жил и вел свой отчет от 1952 года, уйдя на пенсию по инвалидности в 1974, когда Архитектурная комиссия города признала его нежилым. Такие дома назывались в городе «под снос», своего рода архитектурная эвтаназия, когда искусственно прерывают жизнь по соглашению хозяев и властей города.
Гости приходили в этот дом с удовольствием. Пили чай, ели нажаренные Алиной Алексеевной блины. При гостях замазывались масляной штукатуркой проемы в отношениях хозяев, и лепнина казалась на время устойчивой. В первые январские выходные пришло 11 гостей, не сговариваясь. Анюта уверенно заняла свое кресло, третий час наблюдая за тем, что происходило в доме. Хозяева дома настолько привыкали к ней, что иногда не замечали. С годами Анюта стала грузнее, молчаливее и грустнее. Степенность и важность ее переваливающейся слева направо походки отражала характер и новые навыки общения. Анюта становилась сосредоточеннее. В тот день гости приходили и уходили, а Анюта сидела с Фаиной.
Меняются имена, эпохи, идеология, мода, вкусы, музыка, постройки домов, но остается в девичьем смехе колокольчик, который хрустально звенит в магические дни колядования.
В сочельник Алина Алексеевна, Оля, Анюта, Фаина, семнадцатилетние подружки Оли гадали. Попытались катать по скатерти какое-то блюдце, страха не ощутили, фраз не прочли. Тогда стали подбрасывать валенок «на жениха». Бегающие по двору и улице женщины трех поколений не могли найти брошенный Олей валенок. Они спрашивали испуганных прохожих, заглядывали за забор и сугробы, спорили, по чьей тропинке пойти, но им и в голову не пришло, что валенок улетел на крышу. Мороз минус 30 градусов, дым из печных труб вверх под прямым углом, смех разлетался по улице. Смеялась Анюта, поправляя резинку, держащую роговую оправу для очков, смеялись девчонки-комсомолки, громко, не слыша себя, смеялась Фаина. Туманом счастья окутан был валенок с ноги Оли. Темно, поздно. Алина Алексеевна подняла глаза на небо и увидела валенок дочери на крыше. Оля полезла на крышу, свой валенок нужно доставать самой.
– Смотри, смотри, не упади с женихом-то, – смеялась одноклассница Таня.
– Никто жениться на тебе не захочет, жених-то сбежит, – заливалась смехом Лена.
– Или улетит, космонавт, наверное, будет, – продолжала подыгрывать Таня.
– Не, не, черт на метле, – падала со смеха Лена.
Оля залезла на крышу, одна ступенька на лестнице пошатнулась: «Ну вот, еще и добиваться его буду с трудом, что ж за жених такой», – подумала она. Осторожно прошлась по наклонной черепице, одна выскользнула и упала с высоты, вытащила валенок со снежной крыши и надела. «Наверно, жениться на мне никто не захочет или упираться будет», – подумала она и вздохнула. Девичьи «охи» и придыхания скоры, она улыбнулась, замахала рукой: «Я спускаюсь!»
Валенок на жениха бросала и Анюта, так старательно размахнулась ногой, что он упал ей на голову. Женскому смеху не было предела. Таня и Лена из поленницы в предбаннике тащили полено. Одно длинное такое и тонкое: «Худющий какой будет, придется откармливать!» – смеялась Таня. А Лена зашла в темный предбанник и споткнувшись, ухватилась за сучковатое полено, ни толстое, ни худое, просто сучковатое. «Видать, жених будет не простой, а сучковатый», – подумала Алина Алексеевна, но вслух не сказала.
– Смотрите, я поняла! Что-то случится, я буду падать, а он мне протянет руку помощи.
– Точнее, сучок, сучок помощи! – смеялась Оля, подыскав возможность отговориться.
8 января, во вторник, решили топить баню. Дело целого дня. Воду натаскай на тележке по 2 фляги с колонки. Печь затопи, чтобы протопилась часа 3, потом отстоялась часа 2. После генеральной помывки бани и предбанника, снова все должно прогреться. К вечеру уж и готово. Баню в семье топили раз в неделю, что было необходимостью, ритуалом, привычкой и гостеприимством одновременно. В субботнюю баню всегда приходили знакомые и родственники. Протапливать баню Алексей Леонидович любил и умел. Самый вкусный и полезный пар – первый сухой. В него обычно отправляли дорогих гостей или мужчин, потому что выдерживал его не каждый. Сухой пар обжигал и прогревал до костей.
«Давайте, девки, поддавайте», – кричит соседка тетя Катя. И девки набирают горячей воды в ведре, открывают дверцу в баке и брызжут из ковшика на горячие раскаленные камни. Баня в первые часы не влажная, в половицы еще не налилась вода, нет запаха мыла и шампуня, только запах травы да березовых веток веника.
В первый пар Алексей Леонидович гостей парил сам. После парения прыгал в сугроб, который предварительно набрасывал лопатой в огороде. Зимой в баню выходили из дома в халатах и тапочках, добирались перебежками, зато обратно возвращались вразвалочку, румяные, с полотенцем на голове, от которого вверх как дым из трубной печи поднимался пар. Тело источало запах мяты и зверобоя, березы и дуба. После парения выбежать в холодный предбанник все равно что прыгнуть с крыши в снег. Счастливая улыбка так и оседала горячим чаем на губах.
Обычно в баню из соседнего дома в семью Милоевых приходила соседка Стрелкова. Все звали ее «бабушка Стрелкова», потому что никто не знал ее имени. Девяносто лет от роду, олицетворение ХХ века, она провела детство и раннюю юность при царских временах, ее первый поцелуй состоялся, когда «Бродячую собаку» 16 марта 1915 года закрыли из-за драки В. Маяковского, ее первый выкидыш был в год расстрела Николая Гумилева, ее первое повышение по службе состоялось после Великой Отечественной. Слепая, худая как поташок, на который она опиралась, в блекло-сером одеянии цвета моли, она и сама пахла нафталином, но не пугала детей. Алексей Леонидович приводил бабушку Стрелкову под руку, Фаина помогала ей мыться, Алина Алексеевна кормила, а Оля слушала ее рассказы про царскую жизнь, когда в деревнях были граммофоны. После бани бабушка Стрелкова доставала карамельку из кармана и протягивала ее Сережке. Схоронили бабушку Стрелкову в 1990-ом, огород при доме зарос крапивой и темно-малахитовыми волнами в ветряную погоду напоминал о ней. Бабушка Стрелкова была прозрачным призраком дореволюционного мира. После смерти она стала разросшейся смородиной в палисаднике дома, разве что Алексей Леонидович перестал получать на нее продуктовые талоны да Сережка изредка спрашивал, почему нет слепой бабушки с карамелькой.
После 10 января Сережа вернулся из лагеря с подарком – коробкой шоколадных конфет. Школьники вышли на учебу, в доме стало тихо как на заснеженной улице Торфяной, дорогу которой освещало 3 фонаря.
Семья Милоевых начиналась с любви. Отец был комбайнёром, весёлым, умным, хватким, деревенские прозвали его «Смех», потому что всегда шутил. Белые как сметана волосы 18-летнего Лехи с каждой недоброй шуткой стали уходить. К своим 35 Алексей Леонидович сохранил длинную прядку русых волос, заматывая её вокруг головы. Он походил на печального клоуна. С дуновением ветра прядка взвивалась вверх, обнажая блестящую голову наподобие одуванчика. Черно-белые фотографии хранили его улыбающееся лицо с косынкой на шее или курительной трубкой в зубах и радиоприемником у уха. Лучшие моменты его жизни были связаны с ночной уборкой урожая. За рулем комбайна, свободный и счастливый, непьющий и неженатый, плыл он в свете звёзд по волнам пшеницы, а тёплый ночной ветер перчил в носу срезанными колосьями. На закатном горизонте появлялась фигура молодой практикантки медицинского училища, начинающего фельдшера-акушера Алины Алексеевны. Аппетитная, с белыми волосами, крутыми бедрами и белыми ножками. Они как особая порода людей, уже по цвету волос должны были заметить друг друга. Она приносила молоко и хлеб. Пухлые ножки, белые косы, ямочки на щеках при улыбке, ну разве не миф? Он шутил, ее смех лопался как набухшее антоновское яблоко. Он целовал, она смущалась и наливалась соком. В пору созревания антоновских яблок и поженились.