Страница 38 из 105
В этом человеке было очень много всего — силы, ослепительной ауры, агрессии, превосходства… И стоило Великому Магистру посмотреть мне в глаза, я попросту провалился. Показалось, что рушусь я в тёмный колодец, стены его состоят из звёзд, а дна нет вовсе. И в этом колодце, всё моё естество исследуют, клетка за клеткой. А потом распыляют. На атомы.
— Так вот, значит, вы какой, — граф дружелюбно улыбается, и делает такое круглое движение рукой, словно собирается пригласить меня на танец, и только в последний момент я соображаю, что это он пропускает мимо себя вереницу молоденьких девушек с фиалками в волосах…
— Вы о чём?
— Мне докладывали о том, что молодой принц — очень сильный сэнсэй, — он употребил японский термин. — Но я даже не представлял, насколько.
— Хотите секрет, граф? — я заговорщицки приблизился к нему, почти вплотную, ощутив запах какого-то средства для волос и орхидеи в петлице. — Я тоже.
Легко поклонился и ушел.
После неприкрытого, наглого изучения, которое учинил мне великий магистр… То, как я падал в колодец, и чувствовал, как меня разбирают на атомы, по-другому и не назовёшь.
Я как-то очень быстро перестал испытывать к графу Бестужеву симпатию.
Правильно говорил Колян. Вот такие люди — красивые, с благородной осанкой, с твёрдым подбородком и ямочками на щеках — и становятся самыми опасными противниками.
Фудзи станет таким лет через пятнадцать-двадцать.
Мысль была неожиданная, но очень верная. Он и сейчас опасен, мой первый и единственный друг в этом мире. Но если его не убьют, если позволят его таланту расцвести… Корпус Посланников гордился бы таким выпускником.
Чуть позже, когда я успокоился, и даже научился различать отдельные лица в этом постоянно вращающемся калейдоскопе, вдруг побежал шепот: — Государь… Император… Сам…
А я уже видел высокую стройную фигуру, в таком же белоснежном кителе, как у Соболева и у меня, но с единственным отличием: через плечо и грудь его была переброшена пурпурная, такого красного оттенка, который отливает синевой, шелковая лента.
Он танцевал. У дамы Государя были чёрные, собранные в высокую причёску волосы и белое и прямое, как колонна, платье. Руку в длинной белой перчатке она держала на отлёте, в тонких пальцах — ремешок крошечной сумочки.
Вот эта сумочка и сбила меня с толку. Казалось бы — мелочь. Что там может лежать?.. Носовой платок, телефончик — здесь все их носят, просто жить не могут без этих своих электронных штучек. Может быть, пудреница…
Вот только сумочка раскачивалась неправильно. В тяжелом, равномерном ритме. Словно лежит в ней что-то тяжелое. Металлическое.
Горло сдавило, а ноги сами понесли к этой паре: государю и женщине с пистолетом в сумочке… А потом они в очередной раз повернулись, и я увидел её лицо.
Глаза, как спокойная гладь воды в тенистый полдень. Длинные, чуть раскосые, искусно подведённые чёрными стрелками.
Любопытная особенность: как только я её увидел, моментально забыл про всё остальное. Даже про государя — который до сего времени вызывал у меня жгучий интерес…
Белый Лотос. Как она оказалась здесь, в Каховке, да ещё и… с кем? И ведь они явно друг другу симпатизируют: о чём-то болтают, автоматически, в заученном ритме совершая знакомые па… А гости вокруг тоже танцуют. Старательно делают вид, что ничего необычного не происходит. Подумаешь! Государь почтил присутствием… Но каждый — абсолютно каждый — нет-нет, да и бросает восхищенный взгляд на августейшую пару.
Вот именно: восхищенный. Не пугливый. Не настороженный или почтительно-подобострастный. Государем восхищались. Я бы даже сказал, гордились — вот, мол, какой у нас монарх! Орёл о целых двух головах, и вместо крыльев у него — солнце.
Много времени в одиночестве я не провёл — не больше двух-трёх минут. А потом ко мне подступил очередной предприимчивый господин, сколько их уже было, владельцев мануфактур, оружейников, даже тот, кто выпускал эти смешные бумажные газеты…
Он представился корреспондентом, и мне пришлось ответить на ряд вопросов, и не сразу я спохватился, что с господами журналистами нужно держать ухо востро.
Но кажется, всё обошлось и князю не придётся за меня краснеть.
Эх! Сюда бы моего друга Лёву Полесова. Уж он-то получил бы от этого бала, от всего этого внимания, ОГРОМНОЕ удовольствие.
От журналиста меня спас Колян. Собственной персоной. Он тоже был в мундире, угольно-чёрном, с серебряными пуговицами, эполетами и аксельбантом. Хотя я бы не удивился, заявись он на бал в своём вязаном жилете и мягких шлёпанцах…
Бесцеремонно оттеснив господина Хрущева — так звали борзописца из газеты "Московские Ведомости", — он вполголоса сообщил:
— Белая гостиная. Я провожу.
Щелкнув каблуками перед Хрущевым, я с облегчением покинул эту огромную, роскошную, набитую музыкой и гостями залу.
Пока шли, всё время хотелось принять душ: казалось, любопытные взгляды до сих пор ползают по мне, как муравьи.
Колян шествовал не оборачиваясь, с ровной напряженной спиной, фуражка — на сгибе локтя, словно он собрался пригласить на танец даму.
Но дам здесь уже не было. Был широкий, ярко освещенный коридор с портретами на стенах — на двух или трёх я заметил фамильное сходство: эти вот оттопыренные уши и внимательные ореховые глаза…
Двери были двустворчатыми, в три человеческих роста. В этом крыле я ещё не был, здесь располагалась официальная часть — конференц-залы, небольшой кинотеатр и вот такие вот гостиные. Достаточно большие, чтобы вместить тридцать-сорок человек.
Колян сказал, белая гостиная. И она действительно была белой. Куча оттенков, от яичного, до цвета топлёного молока. Потолок, стены, ковёр на полу, портьеры, мебель — всё.
И в этом белом безмолвии я мгновенно увидел пурпурную шелковую ленту. Государь. Он стоял прямо, но в то же время как-то непринужденно, рядом с диваном, на котором сидела… Ну конечно она. Белый Лотос, глава имперской безопасности Ямато.