Страница 4 из 9
1987
Панки в своём кругу
(застольные беседы в трёх частях)
В числе собеседников:
О. Собистов (Роман Неумоев)
Хан Кага-бей (Егор Летов)
Барон Лю Бер (Артур Струков)
Израэль Иудович Гершензон (Шапа)
Записал: С. Еливанов
Роман (далее просто Р.): Пьёшь ли ты вино? И если пьёшь, то в каких количествах?
Егор (далее Е.): Пью в количествах для кайфу. Но никогда не перепиваю.
Артур (далее А.): Не припеваючи (шутит).
Е.: Чтобы не блевать.
Р.: Понятно, но сейчас вина нет, так что будем пить чай.
А.: ЧАЙФ (знай, мол, наших).
Разливают чай.
Шапа (далее Ш.): – Шапе-то (очень по-митьковски).
Ищут сахар, находят с трудом (к большой досаде Романа).
А.: Вон сахар-то.
Р.: (с легким раздражением и как бы в шутку) – Ну, панки-то могли бы и без сахара.
Ш.: (умильно) – Сахар!
А.: С сахарком-то оно слаще!
Ш.: (оттягиваясь) – Бля, сахар!
Р.: А вообще как у вас в Омске с вином?
Е.: С вином у нас нормально, в два часа можно взять водочку, пиво свободно.
А.: Надо приехать.
Ш.: А пиво в бутылках? (одним судьба – карамелька, а другим судьба – одни муки…)
Е.: Пиво разливное и бутылочное есть.
Ш.: Ну, разливное и у нас есть, только за ним стоять надо.
Е.: Разливное у нас в каждом ларьке свободно (добил-таки).
Ш.: (с надрывом) – Ну почему я там не живу!!!
Е.: Другой вопрос – финансы. А как деньги есть – пожалуйста. Почитается пиво.
Р.: А как тусовка?
Е.: Плохая.
Р.: И в Омске единственная.
Е.: Не совсем, есть ещё художники-модернисты. Клёвый авангард рисуют. А тусовка наша человек 10–15, как у ИНСТРУКЦИИ, поменьше, может быть… Она включает в себя в основном музыкантов. То есть нас получается группировка ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЫ – человек семь, составы варьируются, в зависимости от того, кто тексты пишет, кто лидер. У нас Эжен есть, так он когда пишет тексты, я на ударных сижу, и всё это играется в панк-роке – группа называется АДОЛЬФ ГИТЛЕР. Когда я сижу за ударными и басом, а играются песни в идиотском акустическом духе, тогда это называется ПИК ЭНД КЛАКСОН, кстати, очень клёвая группа; когда я пишу свои песни, тогда это называется ГО. Если играет некий Сергеич (Сергеич, Петрович… – наводит на мысли о параллельном развитии и множественности миров), я и ещё вокалист, да плюс Маднесс – барабанщик ПУТТИ, плюс ещё компашка – это называется КОМКОН-2.
Р.: А почему барабанщик ПУТТИ, это ведь новосибирская группа?
Е.: Потому, что он служит в Омске. И если этот Маднесс поёт свои тексты, играем мы всей тусовкой – это называется группой КАЙФ. Ну и группы всякой попсы, всяких металлистов, с которыми мы отношений никаких не поддерживаем.
А.: А у вас нет напрягов насчёт авторства, когда каждый хочет пропихнуть своё?
Е.: Нет. Кто хочет, тот своё и поёт. Потому у нас и групп много.
А.: Поёт-то поёт, но ему рады подыгрывать?
Е.: Да, разумеется. Тусовка-то одна, все вместе играют.
А.: Вот оно.
Р.: (вторит) – Вот оно, просветленье-то… Прихлебнув чаю, задаю я тебе каверзный вопрос.
Е.: Давай.
Р.: Твоё отношение к власти?
Е.: Весьма плохое.
Р.: Почему?
Е.: Потому, что всё, что я делаю, – это борьба с тоталитаризмом во всех его проявлениях. А власть представляет собой самое худшее проявление государственности, стало быть, тоталитаризма, стало быть, фашизма, если говорить конкретно. А я очень ярый антифашист. И поэтому я считаю, что весь панк, вообще все, что я смогу сделать своими песнями, – давать отпор тоталитаризму.
Р.: А что ты стремишься разрушить?
Е.: Любой тоталитаризм, как в мышлении, так и в отношении каких-то человеческих связей, тем более в государственных отношениях, из которых состоит весь цивилизованный Вавилон.
Р.: А панк-рок воспринимаешь только как музыкальное средство выражения?
Е.: Не только музыкальное, но и текстовое тоже.
Р.: …или в музыке тоже проповедуешь анархизм, т. е. сокрушение?
Е.: У меня к музыке несколько иное отношение. У меня как-то изначально заложено то, что песня должна быть хитом. То есть песня должна работать многочисленно, многоразово. Я исхожу из того, что на Западе делает РАМОНЕЗ или КЛЭШ там, или ПИСТОЛЗ – то есть первая волна панка, не ЭКСПЛОЙТЕД там, а первые панкеры. Должна быть очень клёвая песня, простая и очень запоминающаяся, жёсткая такая… Она, стало быть, должна быть хитом, т. е. у неё должен быть некий хук, который будет цеплять, и при этом песня должна в башке крутиться, запоминаться и действовать много раз. Я песни сочиняю таким образом: если я её запоминаю, она у меня в башке начинает крутиться, я её играю день, два, пять, двадцать раз, и каждый раз получаю кайф – значит песня клёвая; если через три дня песня просто надоедает, я её больше не пою, поэтому у меня песни жёсткие, примитивные и в то же время мелодичные.
А.: В песне сначала музыка или текст?
Е.: А как-то одновременно получается, что первична даже не музыка, а какая-то ритмическая структура, скажем так. Необходима некая цепляющая фраза: «Своё говно не пахнет» или «Мы в глубокой жопе», относительно которых всё уже развивается, разворачивается. Главное – поймать некий момент, а дальше всё идёт само собой…
А.: О’кей.
Ш.: Своё говно не пахнет.
Е.: У меня каждая песня – это всего одна фраза, которая обыгрывается так или иначе. Поэтому у меня все песни такие: «Пошли вы все…» или же «Мы в глубокой жопе»…
Р.: А ты веришь в демократию? То есть вообще она возможна?
Е.: Нет, честно говоря, не верю.
Р.: Допустим, тоталитаризм сокрушён. А ради чего?
Е.: О, не верю!
Р.: Может, ради того, чтобы была демократия?
Е.: Вот такой вопрос задаёшь, значит. Как тебе сказать… Я – анархист в таком плане, что она возможна у битников, что ли… Сокрушить власть нельзя, потому что в самом человеческом сознании тоталитаризм заложен совершенно чётко. Поэтому игра заранее проиграна. У Галича есть совершенно клёвая песня, про то, как с зоны зэки бегут, их убивают одного за другим… кончается, что их, вроде, всех убили. И он просто говорит белым стихом: «Всё равно, даже если бы ни один не добежал, всё равно бежать стоило, всё равно надо было». Игра заранее проиграна, это я знаю, ничего не удастся сделать, но тем не менее… Есть такая притча Николая Волкова, диссидента такого. Были некие люди, каким образом попали они в сундук, непонятно, но попали они в сундук и жили там год за годом. Жили, забыли, что за сундуком делается, сажали картошку. А так как сундук был закрытым, потому что его нечистая сила закрыла на замок, там не было свежего воздуха, света – было темно, сыро, душно. Но они привыкли, им казалось, что всё нормально. Росли они рахитами, слабыми, с бледными лицами. Но дужка замка однажды заржавела и сломалась. Поток свежего воздуха зашёл в сундук, ну и люди там обалдели, смотрят: такой свет, такой воздух, сначала подумали, что задыхаются, а самые любопытные полезли к крышке, стали выглядывать. А нечистая сила стала опять крышку закрывать, а люди то локоть, то голову на край кладут. Крышкой эти локти-то прищемит или оторвёт совсем. Но за счёт того, что кто-то голову постоянно кладёт, крышка не закрывается, поэтому хоть слабый, но какой-то поток свежего воздуха в сундук идёт. Вот такая ситуация. Я считаю вот что: то, что у нас делают рокеры или панки, – это вот то самое и есть.
А.: А больше невозможно?
Е.: Нет!
Р.: То есть то, что можно сделать, – это глоток чистой воды время от времени?