Страница 42 из 152
— Очень, очень трудно! Недаром же они готовятся много лет, постигая все тайны Уровня. Но достаточно, человек: ты увидел, что хотел, а у меня ведь есть и другие дела.
— Ты прав. Я бесконечно благодарен тебе…
Они вышли в вестибюль. Свет за спиной погас.
В вестибюле Питек едва не столкнулся со стражником, прискакавшим с вестью о стычке. Стражник только что вышел из коридора.
Взгляды их встретились, и Питек понял, что его узнали.
Стражнику и в самом деле трудно было забыть дикий взгляд продолговатых зеленых глаз, глаз охотника и кочевника. Во время схватки они уже смотрели друг на друга.
Питек поклонился чиновнику и поспешно зашагал к выходу.
Затворяя за собой дверь, он увидел, как стражник указывает в его сторону рукой и как меняется выражение лица чиновника.
Питек выбежал на крыльцо. Георгий с той стороны площади махнул ему.
Питек кивнул и побежал вдоль фасада.
Георгий поспешно пошел в ту же сторону.
Он был спокоен. Он заранее чувствовал, когда придется биться и когда дело кончится миром. Сейчас ощущения боя не было.
И в самом деле, никто не погнался за Питеком. Может быть, чиновник не поверил стражнику. А может быть, просто некому было броситься в погоню. В вестибюле не было стражи, да она и не была здесь нужна.
За углом Георгий нагнал Питека, и они не торопясь пошли по городу в том направлении, где в диком парке был оставлен катер с девушкой у экрана тривизора.
Город продолжал неспешно жить. Шли люди, ехали экипажи. Навстречу разведчикам попалось несколько тяжелых возов. Каждый тянула пара сильных тяжеловозов. Колеса тяжело рокотали.
— Тяжелый груз, — заметил Георгий.
— Да. Но малый по объему.
— Железо.
— Пожалуй. Не слишком ли много сопровождающих?
Они проводили телеги взглядом.
— Что это может быть за железо?
Они переглянулись и одновременно кивнули.
И Георгий ощутил, что бой недалек.
— Ну, что ты успел? Видел Хранителя?
— Представь — да.
— Ого!
— И еще кое-что. В доме электричество и электроника.
Они остановились.
— Вот оно как… А я удивился, что здание напротив облицовано пластиком.
— Тоже интересно.
— Электричество… А силовая установка?
— Никаких следов.
— Она в здании или ток подводится по кабелю. Воздушной линии я не заметил.
Помедлив, они двинулись в путь, чтобы обойти весь квартал. Линии не оказалось.
— Значит, не простой городок…
— Что еще ты увидел?
— Я сообразил примерно, где помещается хотя бы один из Хранителей.
— Идем к катеру. Начинаю сомневаться, что мы найдем его там.
— Ты лети к нашим. А я останусь. Послежу за Хранителями. Может быть, узнаю что-нибудь о Шувалове. Если каждый прохожий может увидеть Хранителя, неужели Шувалов не добьется встречи с ним? Я буду ждать тебя ровно через сутки — местные — на месте посадки.
Уве-Йорген стоял, подбоченившись. Автомат висел на его груди. Честный, добрый автомат.
— На месте! Раз, два, три!.. Вперед — марш!
Музыка! — подумал он, прислушиваясь к глухому топоту. — Что все симфонии! Вот — музыка!
— Взвод — стой! Раз, два!
Бетховен!
— Слева по одному, перебежками, вперед — марш!
Он полюбовался. Да дайте ему последних ублюдков — он и из них через неделю сделает… рыцарей, усмехнулся он краешком рта.
— Как держишь автомат, ты! Как же ты сейчас станешь из него стрелять? Что это тебе — дубина?
Нет, — подумал он, — люди и на этой планете останутся людьми. И стоит дать им в руки настоящее оружие, как они…
Как это говорилось у врагов: Господь создал одних людей сильными, других — слабыми. Но мистер Кольт изобрел свой сорок пятый калибр и тем уравнял возможности…
— Внимание! По пехоте… В пояс… Длинными очередями.
Защелкали затворы. Пока что впустую. Пока.
Спешившись, Никодим привязывал лошадь к коновязи. Входил. Говорил: «Доброго здоровья». Просил напиться. Ему давали. Если был голоден — кормили. Расспрашивали о новостях. Он тоже расспрашивал. Отвечал — по возможности. Ему было привычно и легко. Вот бы и всю жизнь так. Люди были простые, добрые, работящие. Хорошие. На девушек он старался не глядеть. Все же обет был дан. Конечно, обет этот во все времена нет-нет да и нарушался: человек слаб и грешен. Но не настолько, чтобы уж и чести не знать. Да и отпустить грехи тут не мог никто.
Потом, переночевав в доме или на сеновале, ехал дальше. Прямая дорога пролегала меж широких полей. Коренастые волы — их предков тоже, видно, привезли с Земли — парами, а то и четверкой тянули тяжелые плуги. Отваливались темно-коричневые пласты. Птицы выклевывали червей. Здесь снимали в год по два урожая. Тепло и земля хорошая. Все перло в рост прямо бегом.
Иеромонах ехал и вздыхал: пора дождю. Но и дождь пошел, как по заказу.
В одном месте он не выдержал и сказал:
— Дай я.
Не удивились и перечить не стали. Хочешь — паши.
Полдня проходил за плугом. Устал. Думал потом: тренировка — тренировкой, а пахать — это тебе не тренировка. Это труд основной… И взмолился вдруг:
— Господи, когда призовешь, дай хоть на том свете попахать вволю!
И снова велись разговоры.
— Земля-то чья?
Не понимали: как — чья? Земля есть земля. Сама своя.
— А так, чтобы — твоя, моя — у вас нет?
— Почему же: есть. Вот одежда — моя. Ношу ее.
— А хлеб вырастет — чей будет?
— Есть все будут. Значит — ничей. Людской.
— Ага… — вздыхал Иеромонах. — Насчет Бога у вас плохо. Понятия Бога нету.
— Это, может быть, в городе. Там люди не так живут. Не просто.
— Эх… — вздыхал Иеромонах. — А солнышко вас как — не беспокоит?
— Не муха, чтобы беспокоить. И погода славная. Все растет…
— Так ведь это — пока оно спокойно. А вдруг?
— Что вдруг?
— Да говорят…
— Это в городе, надо думать, говорят, — улыбались. — Мы на солнце глядим, как полагается. У нас все основательно, нам слухи ни к чему.
И верно: земля — основательно. Солнце — тоже. Ах, солнце ты, солнышко, нет на тебя управы…
А то бы взял и остался здесь. Не его это дело — летать. Тут жизнь легкая, земля — мирская, все — мирское. Живут миром. И вечерами, бывает, действа разыгрывают. Не божественные. Ближе. Но интересно. Сами разыгрывают, или приезжают другие. Специальные дома для этого. Тривизоров, правда, нет. И не надо.
Избы ладные, удобные. Чисто.
— Скотину не держите, что ли?
— Скотина на лугах.
Мясо, однако, ели каждый день. Не все: многие мяса не признавали.
Бога не знают — это вот плохо. Но, значит, так Богу угодно.
— Ну, будьте здоровы.
— Живи в красоте!
Ехал дальше. И трудно думал.
Не уйдут отсюда. Не поверят. Да и легкое ли дело — от такой земли, от легкой жизни, ровной, трудовой — и вдруг бросай поля, дома, скот, набивайся в железный сарай, лети куда-то через черную пустоту… Лети от такой красоты, которая не просто сама по себе, а с людьми. Сама по себе — значит, красота есть, а ее не замечают люди, и жить им от нее не легче. Тут красота с людьми: они ее видят, хранят, друг другу ее желают.
Не потому ли так спокойны они, уверены, добры? Понимают, видно: раз в мире красота, значит, мир этот правильный.
Не того ли когда-то хотелось и самому Никодиму? На Земле тогда не обрел. Далеко пришлось залететь, чтобы встретить.
С ними бы он хорошо жил. Работал бы, как все. И с легкой душой желал бы всем: живите в красоте! И никуда бы отсюда не ушел.
Вот и они, вернее всего, останутся.
Силой не заставишь уйти: народ основательный. Твердый.
Если только такой указ выйдет? Да выйдет ли?
Поднять бы проповедью, закрутить, завертеть… Но, проповедуя, самому веровать надо, а ты еще сам до конца не уверовал. Думаешь: ученые, конечно, умудрены, да ведь и на старуху бывает проруха…
— Доброго здоровья!
— Вам того же.
Ужинали.