Страница 63 из 126
С китайцами ушло около тридцати русских рабочих, служащих и работников связанного с ДВР городского правления — «демократический элемент». В этой группе был и главный ургинский большевик Чайванов. Его товарищи по партии — Цветков и единственный типографский наборщик Кучеренко погибли той же смертью, что и Парняков, а Черепанов, в прошлом матрос мятежного крейсера «Потёмкин», забаррикадировал входную дверь, и пока её ломали, успел повеситься на чердаке.
В первые дни работы «унгерновской мясорубки» в неё, по мнению Торновского, угодило до сотни человек. Много было случайных жертв и тех, с кем под шумок сводили личные счёты, но погибли и несколько покинувших Забайкалье противников семёновского режима, в том числе полковник Хитрово, незадолго до смерти поселивший у себя в доме временно выпущенного из тюрьмы Хитуна и троих его соседей по камере. Видный чиновник и учёный, автор статей по истории Мон голии и Тибета, член Географического общества, Хитрово ещё при Николае II занял пост кяхтинского пограничного комиссара, участвовал в русско-китайских конференциях, на которых решался вопрос о монгольской автономии, тем не менее Унгерн вынес ему смертный приговор. Его преступление состояло в следующем: в январе 1920 года, когда полковник Соломаха с группой семёновцев устроил в Троицкосавске чудовищную резню, за сутки перебив около семисот пленных красноармейцев, обыкновенных арестантов и вообще всех подозрительных, городская дума, чтобы хоть как-то прекратить эту вакханалию убийств, пригласила войти в город расквартированные по ту сторону границы китайские войска. Хитрово был членом Думы и поддержал это решение. Теперь он поплатился за свою непатриотичную гуманность, разделив участь тех бывших коллег, кого за то же самое раньше расстреляли большевики[121].
О его аресте Першин и Сулейманов ещё не знали, разговор о нём не заходил. Перешли к делу. Оно заключалось в просьбе позволить создание добровольной дружины «из благонадёжных русских жителей Урги» для защиты от мародёрства. Унгерн ответил, что назначил коменданта города, и тот «присмотрит за порядком». Фамилия названа не была, но имелся в виду Сипайло. Это имя скоро станет известно всем горожанам и в течение последующих месяцев будет произноситься преимущественно шёпотом.
2
Леонид Сипайло, или, как он называл себя сам — Сипайлов, будучи комендантом Урги, совмещал контрразведывательную деятельность с обязанностями столичного полицмейстера и начальника экзекуционной команды. В дивизии за ним закрепилось прозвище Макарка-душегуб. Ему было около сорока лет, о его прошлом мало что было известно: говорили, будто он окончил гимназию в Томске, до революции служил не то телеграфистом, не то мелким чиновником почтового ведомства. Свою жестокость Сипайло оправдывал тем, что якобы красные убили его отца или даже всю семью, но где и при каких обстоятельствах это произошло и произошло ли вообще, никто не знал. На фронте он не был, в боях с китайцами не участвовал, однако через год, представ перед китайским судом, утверждал, будто «контужен в голову, а по русским законам контуженные не подлежат судебной ответственности».
Первый офицерский чин Сипайло получил на каких-то курсах, но в семёновской контрразведке за несколько месяцев поднялся от прапорщика до подполковника; на этом поприще подобная стремительная карьера была делом обычным. В январе 1920 года он лично пытал Михайлова, Маркова и других заложников-эсеров, вывезенных из Иркутска в Забайкалье, а затем проламывал им головы тяжёлой деревянной колотушкой, которой бьют по стволу при добыче кедровых шишек[122]. Будучи хозяином читинского «застенка смерти», Сипайло заслужил такую всеобщую ненависть, что, по слухам, Семёнов тайно приказал его убить, но он бежал из Читы и прибился к Унгерну. По другим известиям, атаман сам отослал его в Даурию, чтобы не компрометировать себя услугами этого человека. В Азиатской дивизии он появился незадолго до её ухода в Акшу.
По мнению Волкова, Сипайло снискал расположение Унгерна тем, что к месту и не к месту повторял: «Мне скрыться негде. Если прогонит “дедушка”, одна дорога — пуля в лоб». Действительно, петля или расстрел грозили ему везде — у белых, у красных, у китайцев; Унгерн ценил таких людей, но на его месте неизбежно должен был оказаться кто-то другой, если бы не подвернулся он.
Сипайло — известный тип палача при тиране, какими были Сеян при Тиберии, Малюта Скуратов при Грозном, Ежов при Сталине. В народном сознании такие режимы отделяются от своих создателей. Последние олицетворяют власть, а ужас этой власти персонифицирует кто-то другой. Хозяин воплощает цель, слуга — средства её достижения, становясь чем-то вроде стивенсоновского мистера Хайда, злом в чистом виде. При Семёнове такой фигурой отчасти был сам Унгерн, а когда в Монголии он приобрёл права сюзерена, рядом с ним эту функцию принял на себя Сипайло.
Нередко Унгерн избивал его при свидетелях, и хотя потом всё шло по-прежнему, каждая такая экзекуция пробуждала надежду, что приходит конец могуществу этого сифилитика, страдающего манией преследования и перед сном заглядывающего во все углы. Унгерн нуждался в нём, как всякий отягощённый грехами человек нуждается в себе подобном и в то же время несравненно худшем, чем он сам, чтобы на его фоне ощущать себя не исключением, а нормой.
Большинство мемуаристов описывают Сипайло как монструозного подслеповатого урода, непрерывно моргающего, с трясущимися руками, передёргиваемым судорогой бескровным лицом и странно приплюснутым, абсолютно голым черепом. «Человек с головой как седло» называется посвящённая ему глава в книге Оссендовского. Другие изображали его ничем не примечательным, щуплым и подвижным человечком небольшого роста. Иногда к этому портрету добавлялись «злые, постоянно бегающие глазки» и «мерзкое хихиканье» при упоминании очередной жертвы.
Сипайло ещё в Чите усвоил классический постулат всех гражданских войн: работа контрразведки оценивается числом её жертв. Однако его тяга к истязаниям и убийствам была врождённой, недаром он сделал такую карьеру. «Жестокосердый, с уклоном садиста», — констатирует Торновский. Если какое-то время подвалы комендантства оказывались пусты, Сипайло, пишет Волков, тосковал и нервничал, «как кокаинист, лишённый кокаина». Он гордился своей славой, хвастал изобретением новых пыток, охотно и с удовольствием рассказывал о подробностях казней, о поведении людей перед смертью. Посылая походную аптеку в отряд атамана Кайгородова, мог, например, со своим специфическим юмором добавить: «Скажите, от известного душителя Урги и Забайкалья».
Сипайло был душителем в прямом, а не в переносном смысле слова — это был его любимый вид казни. Состоявших при нём неопытных палачей он учил пользоваться разными видами верёвок в зависимости от того, должен человек умереть сразу или помучиться перед смертью. Женщин, в том числе собственных любовниц, душил сам. Среди последних оказалась семнадцатилетняя казачка Дуся Рыбак, вдова убитого еврея-коммерсанта и не то племянница, не то дальняя родственница самого Семёнова; Сипайло взял её в наложницы после убийства жены Шейнемана. Через несколько недель, во время устроенной им вечеринки, он в соседней комнате лично задушил несчастную девушку и позвал гостей полюбоваться трупом. Если Семёнов действительно хотел от него избавиться, для Сипайло это было и местью ему, и способом показать, что недавно ещё всесильный забайкальский диктатор для них с Унгерном — ничто.
Он славился как большой волокита, преследовал жён ушедших в поход офицеров — вплоть до выставления караула под их окнами, но одновременно, подыгрывая Унгерну, выставлял себя поборником строгой нравственности. Когда однажды барон «в сильных выражениях» высказался против проституции и чуть было не выпорол доктора Клингенберга за то, что в дивизии полно венерических заболеваний, Сипайло приказал удавить двух молоденьких проституток.
121
После убийства Хитрово бежали из Урги в горы Хэнтея поручик Орлов, бывший преподаватель гимназии в Чите, и сотник-забайкалец Патрин. Оба известны были «крайней враждебностью к семёновцам»; в 1919 году они самовольно уехали на фронт к Колчаку. Принятое ими решение «бежать для сохранения жизни» Торновский признавал правильным, потому что «Унгерн едва ли пощадил бы их».
122
Уверяли, что если бы не эта расправа, Колчак остался бы жив. Предполагалось обменять заложников на него и на омских министров, задержанных в Иркутске.