Страница 7 из 9
На этом главбуха и начальника отдела кадров шеф отпустил, сказав, что ещё немного подумает. Карина Владимировна торжествовала, поскольку ухмылку шефа расценила как обращенную к главбуху, и была уверена, что Юлька работу получит. Ольга Ивановна успокоилась, поскольку была уверена, что пройдёт кандидатура Барчук, что её вполне устраивало. Её немного только беспокоило внимание, которое уделил шеф этому вопросу. Ещё ни разу он так долго и тщательно не копался в соискателях работы, да ещё и на декретную ставку.
В понедельник Маринка, разбирая бумаги шефа, подписанные им уже после того, как он отпустил её с работы в пятницу, обнаружила приказ на зачисление на работу в бухгалтерию на декретную ставку бухгалтера-экономиста Бахрушиной Олеси Глебовны.
5
Сказать, что Олеся обрадовалась, когда ей позвонили из Никкарта и пригласили выйти на работу, это не сказать ничего! И дело было даже не в том, что она пропадала без работы – в конце концов, осталась бы работать в Сбербанке, а в том, что самооценка с каждым отрицательным результатом падала и падала всё ниже, приближаясь к нулю. А тут такая удача! Прошло уже больше недели с момента, как она проходила последнее собеседование в Никкарте, и звонка оттуда уже не ждала, по опыту зная, что или звонят на следующий день, или не звонят вообще.
И Олеся заторопилась домой, чтобы до ухода Вареньки в ночную смену успеть обсудить с ней кардинальные изменения в их жизни, связанные с работой Олеси в Никкарте. Они уже целый год обе искали другую работу, но из суеверных соображений, чтобы не спугнуть удачу, заранее не планировали, как они будут жить дальше, когда им или одной из них удастся-таки схватить эту капризную птицу за хвост.
С Варенькой и её дочкой Катенькой Олеся познакомилась, когда искала жильцов во вторую комнату своей двухкомнатной квартиры. А квартиру эту она получила благодаря своему второму замужеству…
Четыре года первого замужества, три года жизни в разрыве с мужем и последовавшее затем вдовство, примирили Олесю с бабьим одиночеством. Она уже перестала мечтать о любви, а на то, чтобы родить ребёнка для себя не понятно от кого, никак не решалась. А годы между тем тикали, тикали… Вот уже тридцать. А вот и тридцать три. Неужели? Ах, как быстро…
За это время жизнь вокруг сильно изменилась. Ушли в небытие талоны и пустые полки магазинов. Накоплений, за которые раньше можно было купить «Запорожец», пусть и подержанный, теперь хватало только на приобретение трех глазированных творожных сырков. Но, зато, они теперь продавались во всех молочных магазинах Оренбурга, а не только в кондитерской на улице Горького в Москве. Ну, ничего, советский народ крепкий, хоть и с сердечными приступами, пережили и это. Так же, как пережили и катаклизмы гораздо более крупные: ГКЧП, распад СССР, развал КПСС, производство кастрюль на заводах, выпускавших раньше снаряды для танков…
Постепенно в жизнь простого обывателя возвращались логика и смысл. Народ встряхнулся, оделся, обулся и пошагал дальше. А вместе с ним и Олеся с родителями. Им ещё повезло: их завод металлоконструкций худо-бедно перемог годы лихолетья, так что жили они трудно, но не голодали. А потом, как-то незаметно, даже жирком обросли.
Перед своим тридцатипятилетием Олеся решила устроить себе праздник. Россиянам подарили десятидневные новогодние каникулы, и народ тратил неожиданно свалившиеся выходные кто как мог. Кто беспробудно пил. Кто занимался домашними делами, отложенными в дальний ящик из-за отсутствия времени их сделать, или элементарной лени. Кто с радостью проводил время с семьёй или занимался спортом. Кто был побогаче – срочно приобрели вмиг подорожавшие путевки и рванули в так счастливо свалившийся на голову отпуск. А Олеся решила подарить себе Москву.
Она не строила конкретных планов, так, наметила некоторые точки, которые не могла пропустить: Красная площадь, Оружейная палата и Алмазный фонд, Арбат, Третьяковская галерея… И правильно сделала, что не стала составлять жёсткий маршрут, потому что он всё равно бы полетел в тартарары.
Поезд из Оренбурга прибыл на Казанский вокзал столицы, Олеся спустилась в метро и попала… во дворец. Толпы людей заполняли вестибюль станции Комсомольская кольцевая. Приезжие с чемоданами суетились, пытаясь сообразить: куда им направляться, чтобы выйти к нужному вокзалу. Углублённые в себя москвичи ловко лавировали между стопорившими движение растерявшимися гостями столицы. Сбившиеся в плотную кучку китайцы следовали за своим экскурсоводом, как утята за уткой, успевая на ходу непрерывно щёлкать фотоаппаратами. А Олеся застыла посередине станции, оглушённая не грохотом поездов и гулом толпы, а великолепием её жёлто-песочно стен с изящной лепниной вокруг мозаичных картин на полукруглом своде потолка. Её толкали, она извинялась, но уйти не могла. Рассматривала картины, пока шея не затекла.
Потом собрала волю в кулак, доехала до общежития, куда ей помог устроиться папин знакомый, бывавший в Москве, бросила вещи, купила жетончики на метро и целый день по нему каталась. Вышла всего один раз на Тверской, чтобы сходить в туалет и покушать в Макдональдсе (это тоже подсказал папин знакомый). На улице было пасмурно и слякотно, но и этого Олеся не заметила, потому что сразу натолкнулась взглядом на празднично украшенную огромную ёлку, сверкающую разноцветными огоньками гирлянд, рядом с легко узнаваемым Пушкиным. А вокруг ёлки, и на Тверском бульваре, напротив памятника поэту, и в стороны от него по Тверской улице, как сейчас называлась бывшая улица Горького (с вкусными глазированными сырками, помните?), перемигивались огоньками сказочные деревья, фонарные столбы вдоль улицы напоминали почётную стражу в красочных ливреях. Куда ни посмотри, всё сверкало, мигало, радовало взгляд и создавало праздничную атмосферу. Оренбург тоже, конечно, был украшен к Новому году, но Москва – это было что-то запредельное!
Так что в свой второй день в столице Олеся осторожно, чтобы не заблудиться, гуляла по улицам, краем глаза не упуская из виду горящую ярким красным цветом букву «М» метрополитена. Начала от Красной площади, выполнив первый пункт своей обязательной программы. Потом осмелела, начала заходить в боковые улицы, научившись вычленять из фланирующих людей москвичей, чтобы было у кого спросить дорогу. Спрашивала, в основном, у старушек, те останавливались и охотно объясняли, в отличие от людей помладше, которые или махали рукой на ходу, или ссылались на незнание, опять же, всё это даже не притормозив.
По Арбату она, конечно, тоже погуляла, не только по старому, историческому, но и по Новому. Не удержалась, зарулила в Дом книги и обалдела от обилия богатств на полках. А ведь она ещё помнила время, когда за книжку надо было сдать двадцать килограмм макулатуры, и не просто так, а ещё отстояв приличную очередь.
В Оружейную палату и Алмазный фонд не попала – билетов на все выходные уже не было. Удовлетворилась, просто погуляв по Соборной площади Кремля и поглазев на знакомые с детства по картинкам Царь-пушку и Царь-колокол. А вот в Третьяковской галерее ей повезло! Она не только попала внутрь, отстояв три часа в длиннющем хвосте очереди, но и на проходившую там выставку Казимира Малевича3. Его картины больше произвели на неё впечатление своими броскими красками, чем затронули душу. А об остальном они молчали. И заговорили с ней, только когда она попала на лекцию о творчестве художника в целом и о его работах с выставки в частности, заслуженного деятеля искусств России, Почетного академика Российской академии художеств Александра Алексеевича Бахрушина.