Страница 5 из 9
И вообще – её ещё не взяли. Может и не возьмут. По реакции начальника в конце разговора она ничего не поняла. И Олеся махнула рукой – пусть будет, как будет! Ей сорок пять, и она уже не та девочка, которой была, по сути, в свои двадцать пять. Многое что повидала и испытала. Прорвёмся!
Кирилл разговором с Олесей остался не доволен. Больше не довольным собой, чем, собственно, самим разговором. Ну, не узнала она его, ну и что? Двадцать лет прошло, как-никак. Мог бы и сам ей напомнить, но почему-то жаждал, чтобы первой раскололась она. Это бы было подтверждением того, что его мальчишеская любовь всё-таки что-то для неё значила. А так получалось, что ничего. Сам-то он много раз о ней вспоминал за это время? Ну, побузил первое время, а потом – ничего, улеглось. То-то!..
Олеся долго его не замечала. Он так измаялся от своей любви, что даже начал крапать стишки. Вернее, переделывал чужие. Сначала нашёл то, первое стихотворение, которое заворожило девчонок в классе, и подогнал под себя. Он и сейчас его помнил:
Ты ворвалась в мою жизнь непрошено,
О моей беде не скорбя,
Ты, конечно, очень хорошая,
Если я полюбил тебя.
Ясноокая, голубоглазая,
Жизнерадостна и резва,2…
Чёрт! А дальше как? Забыл или дальше ничего не было? Он помнил, что всё стихотворение под себя подогнать не получилось, но, кажется, всё-таки какие-то строчки ещё были. Надо же – «ясноокая»! Откуда такое пышное слово в лексиконе восемнадцатилетнего сельского парня?
Прорыв в их отношениях произошёл в конце учебного года, где-то перед экзаменами. Лесечка вообще ходила последнее время на уроки какая-то странная, воздушная, неземная. Если бы он не влюбился в неё с самого начала, то сейчас влюбился бы однозначно. В какой-то момент их взгляды встретились, и он увидел в них такую растерянность, от того, что она, наконец, увидела его, что ему стало так жарко, хотя, казалось, жарче и быть не может – на улице в тени +35, а на солнце и того больше. Ученикам даже разрешили не носить школьную форму, а одеваться полегче. Так что классы запестрели разноцветными футболками с короткими рукавами, а то и вовсе без рукавов.
С тех пор он ощущал себя вместе с ней заговорщиками, которые одни на всём белом свете знают страшную тайну, и никому никогда её не выдадут. Даже когда она боролась с собой, пытаясь опять сделать вид, что не замечает его, он только сочувственно улыбался – конечно, ей труднее. Она – учительница, он – её ученик. Но – ничего! Скоро закончатся экзамены, и мы станем просто мужчиной и женщиной, которые любят друг друга. И тогда нам никто не указ – ни директор, ни сельсовет. Потерпи, Лесечка!
Весь класс веселился на выпускном, а Кирилл с нетерпением ждал его окончания. На последнем танце оттёр всех кавалеров от Олеси и по-хозяйски прижал её к себе, насколько это было позволительно. И потом, как само собой разумеющееся, пошёл провожать её домой.
Они шли по тропинке вдоль ручья, над которым стелилась предутренняя дымка. Пахло свежей травой, отдохнувшей от дневного зноя. Ни птицы в лесу, ни петухи во дворах ещё не проснулись. Было очень тихо. Ничего этого Кирилл не замечал, потому что говорил о своей любви. Но, когда потянулся к Олесе за поцелуем, она его остановила. И начала менторским тоном отчитывать его. Он ещё какое-то время по инерции слушал её, не понимая, что она говорит, а потом до него стал доходить весь ужас смысла её речи. Он и тогда-то не различал слов, а больше среагировал на тон, а сейчас и подавно не помнил, какими словами она отшила его. Что-то типа: «молоко на губах не обсохло», «большая разница в возрасте», «прежде надо стать мужчиной», «твёрдо встать на ноги», «получить образование», ну и прочая банальщина.
Он непроизвольно сделал шаг к ней, чтобы утопить эти ненужные слова в поцелуе, чтобы она растаяла в его руках, как таяли все его предыдущие женщины, но она испуганно отскочила, выставив вперёд одну руку, а второй закрыла свой живот и произнесла: «Я замужем! У нас будет ребёнок!» И вот эти-то слова врезались в его память навсегда.
И тут на Кирилла навалилось всё разом: муж, о котором он знал, но который был для него чем-то абстрактным, как бы и не существующим, во всяком случае, не существенным. А оказавшимся вполне себе из плоти и крови. Он дотрагивался до неё, занимался с ней любовью в их общей кровати, пока Кирилл пускал слюни в своей. И вот доказательство – их ребёнок… И светилась она не от любви к нему, Кириллу, а от того, что была на сносях… И этот унизительный, менторский тон…
Но последнее, что его окончательно добило, так это щенячьи преданные, влюблённые глаза Машки, которую он встретил буквально через пять минут (следила она за ними, что ли?) после того, как развернулся и деревянным шагом, пытаясь сохранить хоть каплю своего мужского достоинства, ушёл от Олеси. Взглянув в эти преданные глаза, он вдруг осознал, что точно такими же глазами он сам смотрел на Олесю. И насколько он ей был не нужен и как её раздражал – так же, как ему была не нужна и раздражала Машка. И он буквально взвыл от боли и унижения.
Машка затащила его к себе. Утешала, гладила, говорила какие-то ласковые слова. Делала всё, что могла сделать любящая женщина. Они много пили. Его мотало от каких-то звериных рыданий до звериного бешенства. В один из таких моментов он сорвал с Машки одежду и грубо воспользовался её податливым телом. Она не прогнала его, и он ушёл от неё только следующей ночью, крадучись, как вор, поскольку утром должны были вернуться из районного центра её отец и брат.
Стыдно было перед Машкой, перед её беззаветной любовью. Из-за этого он так и не набрался смелости поговорить с ней, прощения попросить. Одно только немного утешало: девственницей она не была. На это он и сослался, когда отказался жениться на ней. Отметелили его тогда её родственнички знатно, но и им от него досталось тоже не хило. Сплёвывая кровавую юшку из разбитого рта, он им пообещал, что женится, только если будут последствия.
Кирилл вообще первый месяц после окончания школы помнил смутно – как одну непрекращающуюся пьянку и драку. Потом ощущения начали чередоваться: холод, жар, холод, жар, пока однажды он окончательно не выплыл из горячечного тумана в доме своей тётки Евдокии, почему-то привязанным к кровати и укрытым горой одеял.
– Ну, что, очнулся, племяш? – произнёс хриплый мужской голос, и, с трудом повернув чугунную голову на голос, Кирилл увидел тёткиного сожителя, изредка наведывавшегося к ней, дядьку Трофима.
Вот он и поведал о его «подвигах»: беспробудной пьянке, драках, в которые Кирилл с радостью ввязывался и с ещё большей радостью затевал сам. Побуянил во всех трёх посёлках, даже в военный городок пытался проникнуть. На Кирилле уже не было живого места, когда, на счастье, Трофим заглянул к своей старой зазнобе.
Таких зазноб у него было не меряно во многих уголках нашей необъятной родины, поскольку был он типичным перекати-полем, но не в этом суть. Главное, что он никогда от проблем не утекал, а жёстко, по-мужски, их решал, а только потом передислоцировался на другое место. Вот и у Евдокии он вовремя появился. Только перестарался чуток, когда окатил бушевавшего пацана ледяной водой, а потом накрепко скрутил бельевой верёвкой. Кирюха круто простудился, но даже больной всё куда-то рвался, вот и пришлось его прикрутить к кровати. С ней-то за плечами далеко не убежишь.
Трофим ничего у Кирилла не выспрашивал. Да ему и не нужно было – тот сам всё выболтал в горячечном бреду. Выходили они с тёткой Евдокией пацана, и увёз его Трофим далеко – в сибирскую тайгу. Там они чем только ни занимались: и золотишко мыли на подпольных приисках, и отстреливали зверьё и птиц, и на лесоповале вкалывали. Лучше всего у Кирилла пошла охота. Попадал в цель буквально с первого выстрела. Бил точно в глаз, не портя ни шкурку зверя, ни тушку птицы, потому так доподлинно и не узнал, какого цвета у них были глаза, но уверен был, что голубого…