Страница 2 из 32
Дети замерли в такт течения жизни, ничто и никто не мог потревожить их в данный момент сокрального единения с самим собой, природой и тех необъяснимых вариантов слов и картинок, что могли видеть только они, даже не закрывая глаз, не смеря дыхание, тихо, по-живому, по-взрослому.
Самри устало зевнул и все они погрузились на мгновение в его мысли, так понятно описываемые движением грудной клетки, которая трепыхнулась, словно Марта Любина до сих пор наблюдала за ними из окна своей светлой неброской экзистенциальной берлоги.
Грамотей: Пока.
Самри: Пока что.
Кима: Пока что-что.
Грамотей: Это.
Рики: Это что, что?
Кима: Самри знает.
Рики: Самри что, что-то знает?
Самри: Знает.
Рики: Кима спроси, он не понимает.
Кима: Грамотей, что, что-то знает Самри?
Грамотей: Точно.
Самри: Не могу.
Рики: Кима спроси, он не понимает.
Грамотей: Я ей помогу.
Кима: Помоги.
Самри: Что, не спрашивать что у самого … (“Мерный храп”)
Грамотей: Ей помог.
Кима: Рики кому он помог?
Рики: … (“Мерный храп”) помог.
Кима: Мне.
Грамотей: Ни ко мне.
Кима: Я сама.
Грамотей: Про хлопья я завтра попробую.
Кима: Попробуй … (“Храп”)
Грамотей: Рассказать. (“Плюх”)
Все немного пробежались по карусели ям, печалей, представлений, но им необъяснимо точно стало ясно и про то, что остальным детям не понять, не усомниться в их устремлениях понимания погони за тем кого не увидеть, не услышать, но так невольно ощутить журчание Самри.
Глава 2
Светло.
Грамотей не успел раскрыть рта, как все присутствующие поняли о чем он умолчал вчера.
Кима: Я вас оставлю.
Самри: Навсегда.
Рики: Всегда.
Кима неторопливо оседлала свое эго, бысто оделась в так любимую только ей шапочку, и быстро побежала навстречу со своей любимой подругой Заги. Эту легкую, невесомую ношу, подарила ей именно она.
Познакомились девчата давно, им не было и по два годика, когда вдруг, как гром среди ясного неба, что озаряет полночный закат, наполненный всеми красками прожитого дня, пускающий свои листья по течению ветра, поняли касанием руки, что им необходимо заговорить.
После этого были долгие прогулки по вокзалам, пристаням, полустанкам превосходного необъяснимого детского молчания, которое иногда перетекало в неспешный разговор.
ЗАМЕЧАНИЕ АВТОРА.
При всем уважении к читателю, словами это сложно описать, так как не все персонажи имеют четкое выражение.
Далее по тексту.
Они прогуливались по темным улочкам Шиоши, притупливая свой взор только на том, что многие авторы могли описать только словом “прелесть”. Это была большая, провинциальная по названию, но не по геолокации арена присяжных, где каждый если не присяжный заседатель, то как минимум должник судьбы. Миновать эту область было просто невозможно, запахи бархатных балахинов так издали напоминающий сырой изюм, смешаннный с промельченным пропеченным миндалем, просто так не давали пройти никому, не взглянув на это “прекраство” с невозмутимым выражением лица; как маски что использовала мама Кимы, придаваясь фантазиям о детстве, папа же на это все реагировал молча, слегка прикрыв рот рукой.
Издали сквозь гущу проносившейся толпы, заметили они укромный уголок, прекрасно обрамленный длинным фасадом балконов, с которых монолитом разносилось звучание деревянных бубенцов прикрепленных в висячем положении на горизонтальных струнах, служивших дверью для появившихся гостей.
Мама: Там интересно.
Папа: Превосходно.
Кима: Туда.
Заги: Куда?
Папа: Превосходно.
И они неспешной походкой направились в сторону этого необъяснимого монолитного журчания, которое выстилало перед каждым из гостей улочки сарафан ручьев, ведущий и возвышающий, зовущий всех именно туда, что даже человек не сразу понимающий, мог с легкостью найти дорогу.
Заги: Куда?
Итак, они продолжали свой путь, в необузданную незыблемость присущему каждому туристу понимания незнания странствия. Мимо проходили так хорошо знакомые, но необъяснимо изменившиеся перламутрово-серые, бело-закатные, мутогенно- гендеромумифицированные, что не сразу можно было понять, что находятся странники все в том же, так хорошо знакомом Шиоши.
Развивались в такт прохожим и растительные участники дорожного движения: манкипады вывивали свои побеги сквозь цепи сковавших их условностей, себастои все также блудили, показывая даже не заинтересованному зрителю неловкие телодвижения своих кистей, бержероны же при всем любопытстве только и могли что вертеться стоя, словно вихрь песчинок в неглубокой гостинице.
Мама: Мы дошли.
Все: Конечно дошли.
Из всего многообразия имеющегося в маназинчике товара сложно было выбрать что-то одно, на это был способен только избранный, или как говорил папа,– “это подвластно только богу”,– кто это такой Кима и Заги не знали, но догадываться, отличительная черта преимущества детей перед взрослыми.
ЗАМЕЧАНИЕ АВТОРА.
Сужение глаз или зрительных объектов восприятия образов, как медицинский термин автору не знаком.
Далее по тексту.
Мама: Интересная маечка.
Заги: Куда?
Кима: Не на нас.
Папа: Ты проголодалась?
Заги: Немного.
Мама: Скоро.
Кима: Быстро.
Папа: Медленно.
Заги: Заманчиво.
Мама: Молча.
Кима: Не на нас.
Папа: Кратко.
Заги: Крошечно.
Мама: Интересная маечка.
Эти разговоры могли бы продолжаться вечно, если бы не она, такая единственная и незаметная среди всей роскоши безмятежных тканей пьянящих толщиной линии своей простоты.
Оксан, так звали хозяина магазина и по-совместительству директора по благоустройству муниципальных погребален древнего Шиоши. Свою карьеру он начал давно, ещё во времена ХХМI правителя этого сказочно определенного города, не определиться с выбором профессии тогда было легко и понятно. Какое нескончаемое удовольствие приносило видеть как все твои усилия, молодого и независимого, закладываются как фундук в шоколад; прохладный денёк был тому вестником.
“Хупаг”, или как называли его местные “одаренная” как название никогда не нравилось Оксану, но память о родоначальниках обойти стороной было просто нельзя, тем более должность обязывала. Приснилось или нет, но место нашлось сразу, одолеть плеяды бубенцов было не под силу даже самым стойким.
Древняя легенда гласила, что только самый сильный может встречать гостей, но кого отнести к таковым, поэтому первый полномочный государь решил придумать загадку для избранных судьбой: на четыре равноудаленных друг от друга камня подвесили по яблоку, под которыми были закреплены параллельные канавы сливающиеся одна в другую без исключений, разгодавший загадку оставлял на месте по бижу, средних размеров изделию, в последствии их переименовали и закрепили как верный знак гостеприимства.
Товар он завозил с одного конца света, в меру образования об остальных история умалчивала, зато с транспортом и куриерями проблем особо не было, именно поэтому Оксан так любил и ценил свой храм без привилегий. Никого из равных он не выделял, лишь иногда мог дать волю случаю и забыть про церемониал.
Лукавый взгляд Заги торговец уловил не сразу, но понять что без чего-то обойтись придется такому мастеру как он было не сложно. Молча и не спеша, минуя всякие условности, но так и не решившись заговорить, она направилась к нему. “Тупая или немая”,– сразу пронеслось в голове Оксана, “маленькая”,– немного осмыслив понял он; юная похитительница звуков не сразу открыла рот, инстинктивно выкинув вперед ногу, следом руку, с закрытой поситителем частью лица, девочка смотрелась невразумительно прекрасно. “Не хватает только пальца и очков”,– предвосхищая не ту реальность подумал хозяин; юный же акционер выкинул вперед вторую руку с небольшим деревянным молоточком выдернутым из кармана зазевавшегося гостя.
“Минуй чаша сего всевостребованного хозяина”,– не давая опомниться произнесла Заги. Кому предназначался данный оклик Оксан так и не понял, невольный путник, занесенный порыв воздуха помог ему с определением, цены, качества и вида товара для независимой, но такой определенной покупательницы. Она была прекрасна; шифоновые нити провивались сквозь гущу неосветленной голубизны, словно лилии отдали ей свои лепестки, слой за слоем образуя невозмутимую структуру, остановить которую могла только аллея пронизывающих пропредков восходящих к куполу люльки с младенцем, стоящей неподалеку и раздавая всем кто видел так хорошо знакомую всем игру света.