Страница 3 из 19
Как все потом толкались в фойе, одевались и разъезжались по домам, я плохо помню. Кто-то что-то говорил, кого-то хвалил, чем-то восторгался. Было ясно, что всё прошло хорошо и всё всем понравилось. Но я сумела поймать на себе несколько удивлённый, несколько заинтересованный взгляд синих глаз. Как будто что-то мелькнуло и исчезло вдали. Я тогда уже знала, что какое-то время ещё буду, прежде чем заснуть, рисовать в своей голове счастливые любовные сюжеты, но образы в этих картинах будут со временем расплываться, терять очертания, пока не растворятся совсем, как перистые облака в небесной синеве.
В дальнейшем моя жизнь продолжалась настолько однообразно, что я мало что помню из того времени. Мы с Верой дружили вроде бы по-прежнему. Хотя почему-то перестали совпадать по фазе, как выражался один папин клиент-телеграфист. То её занятия закончились, а мои ещё идут, то наоборот. Но однажды она меня специально подождала и настояла на походе в кондитерскую. После третьего пирожного она сказала в лоб, без обиняков: «Ты стала меня избегать из-за Святослава? Решила, что меня прочат ему в невесты? Да, возможно, его маменька и желала бы сосватать его за меня. Но этого не будет никогда. А вообще, Матильда, неужели тебе, такой классной девчонке, может нравиться этот флегматичный, пустопорожний…»
Она некоторое время подбирала сравнение и неожиданно выдала: «Паровоз без угля и вагонов, у которого все силы ушли в свисток?». Это было так неожиданно и смешно, что я не могла не расхохотаться. Хотя ещё минуту назад лихорадочно думала, что же мне играть: возмущение, негодование, оправдание? Но играть ничего не пришлось. Мы с Верой прекрасно поняли друг друга и больше не возвращались к этому разговору. Может быть, я бы ещё какое-то время погрустила по поводу того, что почти два года любила свисток, но жизнь моя резко переменилась. Можно сказать, что началась совершено другая жизнь, настоящая, хотя и гораздо менее счастливая, чем предыдущая. Жизнь частного детектива.
Глава 3
Я проснулась от дикого вопля Антипа: «Купчиха Мохнокрылова до вашей милости!» Несколько секунд я мучительно соображала: почему нам с Антипом снится один кошмарный сон на двоих? Но это был не сон, я реально вижу, как в комнату тяжело входит моя младшая сестра Лина Михайлина, беременная на седьмом месяце. Она бросается мне на шею, и дальше в течение примерно часа наши совместные рыдания, прерываемые моими всхлипами: «Линочка, тебе же нельзя»… Да, какое там нельзя – вчера похоронили нашего отца. И, как записал кладбищенский смотритель в своей книге, «поляка по национальности и католика по вероисповеданию».
Он умер от апоплексического удара, неделю пролежав без памяти. Лина, жившая с мужем в Барнауле, на похороны не успела. И вот сейчас мы вместе плачем, потом я её пытаюсь успокоить, не получается, и мы снова вместе плачем. Я понимаю, что Лина не останется в Москве надолго. Она скоро станет матерью, ей нужна поддержка любящего мужа, в Барнауле её ждет большая дружная семья, а от меня никакого толка. При первых схватках я сама хлопнусь в обморок, понятия не имея, как вести себя в таких случаях. И я осознаю, что скоро останусь одна, совсем одна. А ведь ещё совсем недавно я была так счастлива со своими родными! Мы ходили на каток, в театр, радовались рождественской ёлке, мечтали о том, как летом поедем на дачу. И что теперь? Надо учиться жить заново.
Мой отец, Казимир Янович Грушецкий, со своей женой Вандой переехал в Москву из Варшавы после свадьбы. Отца перевели из Варшавского полицейского округа, когда в московской полиции началась большая реорганизация по реформе 1862 года. Лучших специалистов из дальних округов переводили в Москву и Петербург, поскольку правоохранительные, карательные и сыскные органы в обеих столицах нуждались в укреплении и расширении.
Мои родители были небогаты, но они были молоды, влюблены и очень счастливы. Отца быстро продвигали по службе. Вскоре у них родилась я. Папа не мог нарадоваться на свою красавицу жену и маленькую дочь. Но, когда мне исполнилось четыре года, случилось непоправимое. Моя мать умерла, дав жизнь моей сестре Михайлине. Отец, всегда такой мужественный и сильный духом, впал в отчаяние. Он просто не знал, как теперь жить без любимой и что делать с двумя крошечными дочурками. И тут появилась… добрая фея.
Ну, не совсем фея, конечно. У моего отца был брат, Вацлав Янович Грушецкий. Этот Вацлав был полной противоположностью своему брату. Насколько мой отец был порядочным, ответственным человеком строгих правил, настолько же его брат был легкомысленным, склонным к авантюрам прожигателем жизни. Но полюбил Вацлав девушку, совсем непохожую на него, серьёзную учительницу варшавской гимназии, которая, как ни странно, ответила ему взаимностью. Её звали Катажина. День венчания был назначен через полгода после помолвки. Но Вацлав решил, что, кроме руки и сердца, он должен принести невесте приличное состояние, и, не теряя времени даром, отправился за этим состоянием в Аргентину – ни дальше, ни ближе. Оттуда невеста получила несколько писем, и на этом всё закончилось. Жених как в воду канул!
Шли годы, к Катажине сватались, но она вежливо всем отказывала, говоря, что помолвлена. Её не понимали, осуждали, смеялись над ней, жалели. А когда в нашей семье случилось несчастье, Катажина бросила преподавательскую работу, переехала в Москву и разделила с нашим отцом (вернее, просто взяла на себя) все заботы о нас с сестрой.
Об отце и Катажине много сплетничали. Отец не обращал внимания, Катажина молча страдала. Те, кто близко знал нашу семью, искренне восторгались Катажиной. К ней несколько раз сватался генерал, друг отца, но Катажина всю свою любовь и нерастраченную нежность отдавала нам с Линой. Только уже будучи взрослыми, мы узнали историю Катажины. В детстве мы считали её своей тётей, маминой родственницей. Она учила нас всему: читать, писать, рисовать. Шила нам красивые платья, гуляла с нами, пекла нам вкусные кексы и пирожные. Мы поверяли ей свои детские секреты, советовались с ней и никогда не чувствовали себя сиротами.
Время шло. Так мы и росли в любви и ласке, закончили гимназию, я заканчивала школу актерского мастерства (правда первоначальные амбиции на предмет своей будущей звездности в новомодном Художественном театре куда-то испарились, но перевоплощаться в разные образы мне по-прежнему очень нравилось). Лина усердно занималась музыкой и даже всерьёз задумывалась о концертной деятельности. И тут случилось невероятное…
Катажина дождалась своего «принца». Дядя Вацлав прибыл не на белом коне, а на белом пароходе из той самой Аргентины. Прошлое моего дяди было тёмным и путаным. И подозрительно походило на литературную историю графа Монте-Кристо. Вацлав Янович поведал родне, что вскоре после прибытия в Аргентину он оказался в тюрьме (разумеется, совершенно безвинно), там он провел долгие годы, а вышел на свободу очень богатым человеком. И что теперь он владелец серебряных рудников в Аргентине и ещё каких-то акций.
Папа в силу своей профессии очень засомневался в реальности такого хода событий, но разбираться в подробностях не стал. Где московский сыск и где Аргентина? К тому же, он был очень и очень рад, что единственный родной брат жив и здоров. Ещё Вацлав рассказал, что был женат, овдовел, детей не нажил. Он пытался истратить свои капиталы, но безуспешно. Серебряная руда не иссякала, а акции ползли только вверх. О его виллах, любовницах и их бриллиантах писали аргентинские газеты.
Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы во время одной из деловых поездок в Нью-Йорк дядя не встретил старого варшавского знакомого, от которого узнал, что невеста его замуж не вышла и посвятила свою жизнь семье его овдовевшего брата. Это известие ошеломило Вацлава Грушецкого: его первая юношеская любовь обрела второе дыхание. И вскоре он явился в Москву и предстал перед нами. Вацлав привез Катажине кольцо с бриллиантом величиной с голубиное яйцо, которое, по словам папы, выглядело совершенно неприлично, хотя я и не понимаю, как может неприлично выглядеть бриллиант. А для нас дядя Вацлав купил двухэтажный особняк в тихом арбатском переулке под символичным названием Денежный.