Страница 19 из 55
Итидзо и Мокити привязали к столбам после полудня; оставив четырех стражников, чиновники снова сели на лошадей и уехали. Зрители, вначале толпившиеся на берегу, из-за холода и дождя тоже постепенно разошлись.
Начался прилив. Фигуры мучеников были неподвижны. Волны с однообразным шумом набегали на погружающийся в сумерки берег, постепенно заливая им ноги, бедра, потом достигли груди - с тем же однообразным шумом откатываясь назад. С наступлением темноты О-Мацу с племянницей принесли угощение караульным и попросили разрешения дать поесть осужденным. Получив согласие, они в утлой лодчонке подплыли к крестам.
- Мокити! Мокити! - окликнула О-Мацу.
- Да... - отозвался Мокити.
Тогда она окликнула Итидзо, но у того уже не было сил отвечать. Однако он был еще жив и потому время от времени чуть покачивал головой.
- Тяжко вам... Но терпите! Оба падре и все мы молимся за вас. Мы верим, что вам уготован параисо... - старалась ободрить их О-Мацу, но, когда она попыталась вложить в рот Мокити кусочек батата, он отрицательно покачал головой - наверное, хотел, раз все равно уж смерти не миновать, скорее избавиться от страданий.
- Отдайте еду Итидзо, тетушка... - прошептал он. - Дайте ему поесть, А я уже больше не могу терпеть эту муку...
О-Мацу с племянницей, заливаясь слезами, возвратились на берег, так и не сумев хоть сколько-нибудь облегчить участь несчастных. На берегу они все еще продолжали громко плакать под проливным дождем.
Наступила ночь. Красное пламя костра, у которого грелись стражники, смутно виднелось из нашей хижины. А на морском берегу толпились жители Томоги, тщетно вглядываясь в окутанное тьмой море. И небо, и море тонули во мраке, так что не видно было ни Мокити, ни Итидзо. Невозможно было разглядеть даже, живы они или уже мертвы. Плача, мы беззвучно молились. И вдруг все услышали голос - кажется, это был голос Мокити, Чтобы укрепиться духом, он прерывающимся голосом пел христианский гимн:
Мы пойдем, мы придем
В храм параисо,
В дивный храм параисо,
Прекрасный храм...
Люди в молчании слушали его пение. Стражники тоже слушали. Сливаясь с шумом волн, голос то прерывался, то доносился снова.
Двадцать четвертого числа целый день опять моросил мелкий, похожий на водяную пыль дождь. Деревенские, сбившись в кучку, смотрели на видневшиеся вдали столбы с привязанными к ним жертвами. Изогнутое дугой побережье бухты было пустынно, шел дождь, «язычники» из чужих деревень приходившие поглазеть на казнь, сегодня не явились. Наступил отлив, вдали виднелись два одиноко торчащих столба. Невозможно было разглядеть распятые на столбах фигуры. Как будто Мокити и Итидзо сами обратились в кресты, Только доносившиеся время от времени тяжкие стоны - это стонал Мокити - свидетельствовали, что несчастные еще живы.
Иногда стоны смолкали. У Мокити уже не было сил петь, как вчера. Но спустя некоторое время ветер снова доносил его голос до берега, и всякий раз, когда слух улавливал его стон, напоминавший мычанье, крестьяне плакали, содрогаясь всем телом. В полдень снова наступило время прилива, одна за другой набегали мрачные, темные волны, постепенно поглощая столбы. Иногда валы, окаймленные белыми гребнями пены, перекатывались поверх столбов и разбивались о берег. Над водой пролетела птица и скрылась в морской дали. На этом все было кончено.
То была мученическая кончина. Но какая! Долгое время я совсем иначе рисовал себе мученичество. В Житиях святых рассказывалось о кончине славной, прекрасной - как в минуту, когда душа мученика взмывала к небу, трубили ангелы и небеса озарялись неземным сиянием. Но кончина японцев, которую я описал Вам, вовсе не была прекрасной - они умерли мучительной, жалкой смертью. А дождь все льет и льет, и море, сгубившее их, по-прежнему упорно и зловеще молчит...
Вечером опять приехал чиновник. По его указанию стражники собрали мокрые сучья и обломки деревьев, чтобы предать сожжению снятые со столбов тела Итидзо и Мокити. Это было сделано для того, чтобы христиане не унесли их тела для погребения. Трупы сожгут, и пепел выбросят в море. Черно-красное пламя костра изгибалось на ветру, над побережьем плыл дым. Жители деревни, не шевелясь, отрешенно следили, как плывет в воздухе этот дым... Когда все было кончено, люди понуро, волоча ноги, разбрелись по домам.
Сегодня я пишу Вам это письмо и время от времени выхожу за дверь хижины - взглянуть на раскинувшееся внизу море, - море, ставшее могилой для этих японских крестьян, так веривших нам. Но море молчит, безбрежное, черное, мрачное. Даже птиц не видно под свинцовыми тучами.
Ничто не изменилось. Вы, наверное, скажете: «Нет, не напрасной была их смерть! То были камни, которые лягут в фундамент Храма». И еще Вы скажете, что Господь никогда не посылает испытаний, превышающих наши силы... что Мокити с Итидзо обрели сейчас вечное блаженство, так же, как многие погибшие до них японские мученики... Разумеется, я тоже не сомневаюсь в этом. Но почему же сердце мое полно скорби? Почему, терзая душу, звучит в ушах гимн, что, задыхаясь, пел привязанный к столбу Мокити?
Мы пойдем, мы придем
В храм параисо...
От крестьян. Томоги я слышал, что этот гимн пели многие христиане, когда их вели на казнь. Мелодия исполнена бесконечной грусти. Слишком мучительна для этих людей жизнь на Земле. Так мучительна, что остается только надежда на «храм параисо». И песня эта выражает их скорбь.
Что я хочу сказать этими рассуждениями? Сам хорошенько не знаю. Скажу лишь, что мне невыносимо тяжко видеть, как и сегодня с однообразным шумом все грызет и грызет песчаный берег это темное море, в котором стонали, мучились и погибли Итидзо и Мокити. В зловещем спокойствии моря мне чудится молчание самого Господа - точно это Всевышний молчит, бесстрастно внимая горестным людским стонам...
***
Вероятно, это будет мое последнее послание к Вам. Сегодня утром нам сказали, что власти намерены пригнать стражников и прочесать каждую горку. Прежде чем начнется облава, нужно привести в порядок хижину, уничтожив следы нашего пребывания здесь. Ни я, ни Гаррпе, еще не решили, куда нам отправиться далее. Мы долго спорили, что лучше: скрываться вместе или, расставшись, поодиночке искать убежища? В конце концов решили расстаться - с тем, чтобы, если кто-то из нас попадется язычникам, другой уцелел бы. Что означает это «уцелел»? Не для того мы огибали раскаленную Африку, пересекали Индийский океан, добирались из Макао сюда, в Японию, чтобы прятаться да перебегать с места на место! Не для того, чтобы таиться в горах, как крысы, безвылазно сидя в хижине углежогов, отнимать последние крохи у нищих крестьян и не иметь возможности общаться с христианами! Неужели мы отказались от былых мечтаний и планов? Главное - чтобы хоть один священник оставался в Японии, подобно светильнику в римских катакомбах, горящему перед алтарем. Поэтому мы с Гаррпе поклялись друг другу, что будем стараться выжить до последней возможности.