Страница 15 из 123
Глава 1
Летом этого, тысяча восемьсот шестьдесят шестого года в штате Пенсильвания вспомнили, что как раз тридцать лет назад ушел из жизни Сажатель Кукурузы (Gaiänt’wakê на языке сенека, Корнплантер — по-английски).
Мать Корнплантера была Гах-хон-но-не (Идущая к реке) из клана Волка, мужчины которого традиционно становились военными вождями сенека. Поскольку у сенека было принято считать родство матрилинейно, это означало, что будущему Корнплантеру место среди индейских военачальников было обеспечено.
Отцом Корнплантера был Иоханнес (для англичан просто Джон) Абель, внук Иоханнеса Абеля, известного торговца, землевладельца, судьи и два раза мэра города Олбани, который впоследствии стал столицей штата Нью-Йорк. Родители этого самого первого Иоханнеса приехали из Голландии, и женился он тоже на девушке из голландской семьи Скайлер. Папа этой девушки и его брат, очутившись на американской земле, так мощно взрастили свое генеалогическое древо, что на веточках его можно увидеть многие славные фамилии, которые украшают американскую историю, политику и экономику: Кортланд, ДеЛэнси, Ренселлер, Гамильтон, Рузвельт…
Дэвид Мэтьюз, последний колониальный мэр Нью-Йорка, лоялист, которому пришлось сбежать в Канаду, приходился младшему Абелю двоюродным братом, а старшему — внуком.
Так что стоит ли удивляться, что первым индейским вождем, которому белые американцы решили поставить памятник, оказался именно Корнплантер?
Нет, разумеется, у Корнплантера, кроме отменной родословной, были и личные заслуги: сначала воевал в союзе с французами против британцев, потом в союзе с британцами против американцев… затем утихомирился и стал племенным дипломатом, а также агитатором за образование и прогресс. В конце концов получил в подарок от Джорджа Вашингтона томагавк, совмещенный с трубкой, и кусок земли в Пенсильвании, удалился туда и тридцать лет назад умер, разочаровавшись в прогрессе и образовании. Камня на могиле он велел не ставить, но памятник — это же совсем другое дело!
При открытии памятника бывший директор Монетного Двора США, а ныне просто житель городка Франклин, неподалеку от которого все и происходило, произнес прочувствованную речь, которую чуть позже издал отдельной брошюркой, чтобы общественность Соединенных Штатов оценила красоту стиля и глубину мысли. В частности, он сказал:
Он был бесстрашным воином и мудрейшим государственным деятелем своего народа, патриархом этого племени и миротворцем своей расы. Он был образцовым человеком, сформированным природой. У истины, умеренности, справедливости и человечности никогда не было более благородного воплощения или более серьезного и последовательного защитника, чем он. Поскольку мы любили его лично и уважали его благородный и мужественный характер, мы воздвигаем эту дань его памяти, чтобы те, кто живет после нас, могли знать его добродетели и подражать им.
Дуглас обнаружил этот пассаж в газете, которую купил на вокзале перед посадкой в поезд, когда направлялся в резервацию Тонаванда на западе штата Нью-Йорк, чтобы, разделавшись с делами, вечером, уделяя время сигарам и виски, обсудить речь со своим приятелем из племени сенека. Однако с приятелем они разминулись, он уехал в Олбани — и надолго, дела пришлось обсуждать с другими людьми, а с ними задушевных посиделок не получилось. Даже мысли не возникло посидеть, если точнее.
Тогда Дуглас пересмотрел свои планы на ближайшее будущее и решил отправиться в Ниагара Фоллз — благо, он совсем рядом. С другой стороны, а почему бы не посмотреть на величайшее нерукотворное чудо Америки?
От деревеньки Эйкрон, где Дуглас собирался сесть на поезд после неудачного визита в резервацию, до Ниагара-Фоллз по прямой было миль тридцать, но прямой курьерский из Нью-Йорка тут не останавливался, и приходилось ждать неторопливый местный поезд из Сиракуз, который останавливался чуть не у каждой фермы. До его прибытия было около часа, и Дуглас решил поискать салун. Однако прежде, чем ноги донесли его до салуна, внимание его привлек необычный для этих мест дом. Где-нибудь в долине реки Гудзон этот дом был бы вполне уместен — там с прошлого-позапрошлого веков сохранилось довольно много восьмиугольных строений. У голландских поселенцев тех времен было на здания-октагоны что-то вроде моды, и они построили довольно много церквей, школ и сараев в таком духе; частных домов, правда, они таких обычно не строили. Однако лет двадцать назад некий Орсон Фаулер, известный френолог, задумался о постройке собственного дома и в результате и дом построил восьмиугольный, и книжку издал о том, что такой дом удобнее обычного четырехугольного. Снова вспыхнула мода на дома-октагоны, но опять-таки строили их чаще всего ближе к атлантическому побережью, вокруг Нью-Йорка, в той же долине Гудзона и в штате Массачусетс. Кстати говоря, не только жилые дома так строили, но и каретные сараи, амбары, коптильни и даже сортиры.