Страница 19 из 25
Гражданин испуганно вздрогнул. Но собрав все свое мужество, выпалил:
– Я хочу пройти! Не вправе преграждать! Меня здесь все знают. Столько лет!.. Я это… как его… старожил…
На помощь охранникам (их дело – стоять и стрелять, а не переговоры вести) поспешил опытный (более девочки) сотрудник протокольного отдела. Увидев, кто перед ним, сотрудник облегченно выдохнул. Тон, которым он воспользовался, был явно издевательским.
– Кто-кто? Аксакал? Столетний?
– Не то, что давно живу на свете, а всю жизнь на заводе отработал. Сразу после института начиная… Я не чужой здесь – свойский… Фабрики и заводы в нашей стране тогда принадлежали народу! И мы не на хозяев трудились. На социалистическое государство.
– Напился! Где ты теперь трудишься, Килька? Под забором? На бутылку хватает? Сколько платят?
– Тсс… Неважно… Деньги – не главное… Когда нормально все было – все государственное – я работал. Честно и добросовестно. И все работали. И начальник мой Вениамин Игоревич… Теперь для кого работать? Для олигарха Сатарова, чтобы он новую яхту купил? или остров в Тихом океане? или даже железный дворец? В АУ… ой, в УА… или в УО… Короче, в холдинге Наше Железо этого железа хватит… Я, между прочим, ни разу во дворце или в океане не был… Гм, не тонул в нем…
– Хочешь, что ли? В водке и утонешь! Никакого выхода нет…
– В диалог включились другие участники – кто мимо проходил на заседание.
– А он спонсора нашел. Его бабылидин племянник спонсирует – поит. Я бы тоже не отказался. Говорят, что племянник – ну, не племянник, но тоже родственник самого олигарха Сатарова. Может, он?
– Чего он? напоит и накормит? Он сам с нашего стола жрет в три горла. Яхты и острова покупает. Британскую команду Челси купил!
– Это не Сатаров – Абрамович купил. Ну и че? Когда богатые бедным помогали? Только если им, богатым, что-то нужно. Например, власть удобную выбрать… И потом, старая истина – если богатый с бедным знается, то это богатый богатеет, а не наоборот. Слышь, Килька, поимел с племянниковых щедрот?
– Хороший человек. Кандидат наук. Племянник бабы Лиды. Душевный. Мы с ним говорили, говорили до утра. До полного упадка…
– О чем? О победе мировой революции? Или о кризисе в мире? Сказки друг дружке рассказывали? Ты ему про Пятигорье, а он тебе про деда Гранита? Уж его бы дед быстро эксплуататоров к стенке – и выщелкал бы!
– Хорошие в Пятигорье сказки. Про лису и про барана. Про бабку на Мобутином хуторе. Шустрая старуха…
– Не придуривайся, Килька! Все равно не пропустят. Ты на совещание умничать начнешь, а кому надо?
– Как кому? Мне! Я старожил!
– Мобутя старожил – ему уже, наверное, лет сто. Тебе сорок. Мужчина в самом расцвете сил. Три девки у тебя еще замуж не выданы… Иди отсюда, пьянь! Видел бы тебя Венька Имбрякин. Конечно, он пил, но мозги не пропивал.
– Точно. Главное и нужное – это мозги. В любой жизни и при любом строе… И на заводе тоже. Мы потому и накрылись, что у нас техотдела не стало. Головы на заводе. Неработающие станки и впрямь на металлолом пригодны. Новое оборудование не купить. Если купить, кто отладит? Ты же, Килька, на мир через бутылочное стекло смотришь. Чертежи не прочитаешь.
– П-прочитаю… Я и по а-аглицки могу… И прочитаю, и просчитаю. Хошь, сейчас эпюру построю?
– Хватит трепаться. Или трепыхаться. Ты не способен. Давайте его отсюда, ребята! – скомандовал сотрудник шкафам охранникам.
Шкафы безмолвно и без эмоций взяли Кильку Кулыйкина за руки и вынесли его из управы. Аккуратно поставили на крыльцо, подтолкнули в спину – дескать, иди, не морочь головы занятым людям. Огорченный Килька побрел восвояси. Если в списках не значишься, то чего уж теперь…
Этот спонтанный эпизод никак не повлиял на ход дальнейших событий. Все прочие посетители значились в списке и беспрепятственно пропускались внутрь. За полчаса до начала больше половины кресел оказались прижаты седалищами тылков. Пришла в полном составе коммерческая служба. Очевидно, по распоряжению В. Пятнашкова. Сплошь молодые люди – парни и девушки, одетые модно, с телефонами. Строго говоря, это дети заводчан – на производстве они ни дня не поработали (родители им такого ужаса не желали), и не заподозрили (счастливчики!), что основные орудия труда на ТыМЗ не компьютеры, принтеры, факсы, кофемашины и кулеры. И основное место – не офис. Из совсем другой оперы – механический, литейный, сборочный цеха, травилка, гальваника, покраска. Однако молодые менеджеры, что крутились возле денег (заказов, договоров, счетов фактур, векселей и пр.), уже поняли, что дело швах (МАВ!) и не трепыхались. Да провались Утылва! Их ждал целый мир – большие мегаполисы, новые должности, крутые оклады (так они думали, и глаза загорались). Также думал юноша Алексей Имбрякин – про это говорил речь в бабылидином дворе.
Другой ряд кресел в зале заняли женщины в возрасте и все, видно, замужние. Тыловки. С завитыми кудрями, в нарядных китайских кофточках, с одинаковым макияжем – угольно-черные слипшиеся ресницы, выщипанные брови, алая помада, толстый слой пудры, сквозь который предательски просвечивали следы нервотрепки, утомления. Отдел акционерной собственности ТыМЗ во главе с Натальей Матвеевной Цыбиной. Этот отдел – в отличие от других служб в управе – в кризисное время трудился полноценно, засиживался за полночь, чтобы наштамповать справок и докладов для руководства. Отдельским дамам ехать было некуда. Их дома и семьи в Утылве.
Затем делегации от цехов – по какому принципу выбирали? в дальнейшем выяснилось, что крайне неудачно.
Присутствие на заседании лиц, посторонних на заводе, обосновывалось логически. Предварительно подчеркивали, что обсуждать будут не только внутренние дела ТыМЗ, но и обстановку в Утылве в целом. Логично. Завод и город неразделимы. Умрет завод – умрет и Утылва. Но почему-то нынешние власти – и мэр, и директорша, и областные инстанции – категорически против столь гранитной формулировки. Действительно, почему умрет город? Случится землетрясение, пласты почвы сдвинутся, обнажатся норы ворпаней, и дома рухнут вниз? возникнет пустое место? дикая степь придет? Нет. Люди продолжат здесь жить. Женщины и дети никуда не уедут. Продолжат работать городские службы и, главное, органы власти. Школы и больницы (и в обыкновенном, а не в крайней случае в больницах фельдшера, а не врачи). Мужское население отправится на вахты – правильно! у нас же рынок, нельзя на попе ровно сидеть. Активные и образованные горожане тоже поищут лучшей доли за границами Пятигорья – например, в Кортубине. Дети Васыра и Щапова уже нашли. Но ведь это не катастрофа. Не конец света. Хотя прежней Утылвы не станет. Сколько еще городков и поселков не станет в России? Незачем считать.
Пусть обиды по углам,
И корыто пополам,
И изба нарастопашку -
Ветра свист и тарарам.
А по стенам и по полкам
Мусор, битые осколки…
Незачем считать. Нечего жалеть. Рынок! Представитель нового поколения (вполне адаптированного и успешного на рынке) Ф.И. Цуков уже сообщил с гордостью молодому выскочке и любимцу директорши Леше Имбрякину, что его пригласили на совещание в управу. Персонально позвали, обратившись по имени–отчеству: уважаемый Федор Ильясович. Лестное свидетельство признания. Бывший житель Казахстана (кусок от Империи откололся – бульк!), вынужденный покинуть родину (еще советскую – не свободную) и приехать в богом забытую Утылву. Федя забрался на недосягаемую высоту и теперь в компании с другими уважаемыми людьми начнет решать судьбу города. Да что там с людьми – с самой директоршей!
А тогда сбежав от ненормальной невесты (что не невеста вовсе, и пылает яростью, картошкой обстреливает), Федя за кустами сирени осмотрел себя. Ирэн очутилась никудышным снайпером – пару раз лишь достала. Сзади на ягодице и сбоку на бедре – там два темных круга. Федя тщательно потер пораженные участки – не особенно заметишь, если не приглядываться. Вообще, с этой семейкой Нифонтовых надо что-то делать – нельзя оставлять безнаказанными. Цуков набросал в уме план мести. А ничего придумывать и не требовалось. Слабое место Нифонтовых – старшая сестра Лариса – тихоня, пугливая паникерша и доверчивый заемщик. Лучше мстить через нее. Просрочка уже пошла, и платить придется не только долг и проценты, но и неустойку и штрафы. Прилично набежит. Все согласно договору – по закону, то есть. И не надо взывать к жалости – самого Федю пожалели?