Страница 39 из 48
Поздно уже было, солнышко почти закатилось. Но как появилась на околице этакая процессия, так сразу и собаки хором забрехали, и лошади заржали, и бегемот дядьки Матафея заревел страшенно. Тоже напугался, хоть и размером с овин.
— Вот, батенька, принимай работу, — гордо сказал Люгоша, пока хворост сам собой в дровяник укладывался.
Не поместился он весь в дровянике. Завалил его с верхом — так завалил, что выше дома стала гора. Но Люгоша на нее смотрел с гордостью — вот сколько он за один день-то собрал, да все сам!
Родителям, что рты разинули, Люгоша все как есть рассказал. Мол, так и так, фазана спас, а тот и отблагодарил. Родители-то поначалу и не поверили, решили, что то леший над Люгошей подшутил, а то волшебник какой мимо проходил, да милость дураку оказать решил.
Но Люгоша им тут же доказал, что все правда. Ему к тому времени уже есть хотелось, ну он и приказал:
— Властью пестрого фазана, пусть столик явится, чтоб еды давал всякой сколько попросишь!
И явился такой столик. И дал еды столько, что ели до заката, а ее все не убывало. Маменька уж хотела всю деревню в гости созывать, да батенька не велел, побоялся чего-то.
А чего бояться-то, когда Люгоша теперь великий волшебник? Он, уж верно, теперь и солнышку может приказать не закатываться, чтоб всегда светло было… но такого Люгоша приказывать не захотел. В темноте спать лучше.
Ну потом Люгоша еще всякого себе нажелал. Костюм хороший, с карманами, пуговицами и аксельбантами. Что это за аксельбанты такие, Люгоша знать до того не знал, а просто слышал, что бывают такие, и очень от них почетность большая. А и ничего особенного оказалось, шнурки какие-то.
Еще Люгоша приказал погребу едой наполниться, а то столик столиком, а хозяйство тоже надоть. Он вообще решил хозяйствовать теперь знатно, да при том не вставая с сеновала. Просто так вот посмотрел на яблоню с паданцами, да и приказал:
— Властью пестрого фазана, пусть все паданцы сами собой соберутся!
Паданцы сами собой и собрались. Странно, правда, собрались, как-то — не в корзину, а в одно огромное яблоко. Ну Люгоша огорчаться не стал, а сделал вид, что так и задумывалось, потому что огромное яблоко — тоже дело хорошее, на ярмарке похвалиться можно. А то соседи, вон, каждый раз то поросем особо откормленным хвалятся, то тыквой наибольшущей, а он вот в этот раз яблоком похвалится.
Батенька-то хотел, чтобы Люгоша свое волшебство втайне держал, но разве ж утаишь ежа под рубахой? Идет кто мимо, так ему через плетень довольно глянуть, чтоб увидать, чего у Люгоши во дворе происходит. Ему-то самому много и не надо было, да родителям же нужно помогать, раз такое дело случилось.
Ну и поползли по деревне слухи. Люгоша-то, мол, бесноватым стал. Что-то делать надо.
Оно же понятно, почему так подумали. Волшебству он точно не учился, про то бы знали. Ведьм в округе нет, да и кто бы из них свою силу Люгоше передал? Сана святого на нем нет, божьи чудеса — точно не про него.
Одно объяснение — бесовщина. А бесовщина — это всегда плохо.
А потому поспешили люди в соседнюю деревню, побольше. Там храм стоял приходской. Обо всем жрецу-батюшке и доложили — мол, такие вот дела, Люгоша-то наш с демонами связался.
— А Люгоша — это кто? — не понял жрец. — Колдун, что ли?
— Да не, отче, то Асторошин сынок, — ответила какая-то бабка.
— А, Люгоша-лодырь! — вспомнил жрец. — Который даже в школу ходить ленился! А ведь говорил я ему, говорил, что лениться-то приятнее, когда образование получил, да работу получше! Поучился, али поработал — потом и отдохнул, поленился, то-то и слаще. Верно говорю, верно, безделье — игрушка демонов! Коли человек ничем не занят, то и мысли у него в голове пустые, да вредные! А коли в голове пусто, да вредно — то и демоны на запах приходят!
Крестьяне умудренно кивали. Разумные вещи говорил жрец, правильные.
Ну и пошел жрец своими глазами посмотреть, что там Люгоша начудил. Пришел во двор Астороши — а Люгоша лежит себе на сеновале в старой рубахе, да и не делает ничего. Как обычно все, никаких сюрпризов.
Только родители егойные сразу выбежали, да жреца в дом позвали.
А в доме-то… ох и выпучились у жреца глаза-то! Все в золоте да серебре, лавки сплошь самоцветами усыпаны, вместо самовара — гремлинская машина хитрая, и даже у кота шерсть золотая. И на столе громоздится всякое — тут тебе и фрукты южные, и сласти разноцветные, и бутыли пыльные с винами старыми.
— Во дела… — только и протянул жрец. — Космодан милосердный, что ж тут содеялось-то?
Ну Астороша с Милавой ему про все и рассказали. Пришел Люгоша с лесу-то, а за ним — хворост. Сам идет. Целая армия хвороста, в снопы увязанного. За домом, вон, целая груда его, все посадки завалены.
— И, грит, теперь все, что пожелает — тут же и исполнится, — поделился опасливо Астороша. — И пока, вон, исполнялось.
Жрец похолодел. Выглянул в окно, на сеновал, от которого теперь словно холодом веяло, погладил бороду и спросил, голос понизив:
— А отчего оно так — не сказывал? Может, нашел в лесу чего?
— Фазана спас, грит. Волшебного, говорящего.
— Ишь ты как. Волшебник, фазан-то? Или фея, может?
— Да поди знай. Мы-то его не видали.
— А желанья как исполняются?
— Да вот — просто велит Люгоша чего, да так сразу и делается. Как скажет, так и будет. Но он не всегда ладно говорит, так не всегда ладно и исполняются.
— Превратное исполнение… — помрачнел жрец. — А часто ли так?
— Часто, — сказала под ним скамья.
Жрец аж подпрыгнул. Скамья переступила с ножки на ножку и пожалилась, что вот, еще вчера обычной скамьей была, горя не знала. А потом поленился Люгоша от сеновала к столу пешком ходить, так и велел ей ожить, на себе его носить. Ну она теперь и живая.
— Делать-то чего теперь? — спросил Астороша. — Люгоша-то плохого не сделает, только по дурости если.
Жрец почесал в затылке, опасаясь снова сесть на скамью. По дурости-то тоже много чего наворотить можно, особенно когда силища теперь такая.