Страница 26 из 58
Миновав казино в Анди-пляже, я въехал на Морской бульвар с самым безмятежным видом. Взобравшись на бордюрный камень, я поставил машину на том же самом месте, где она стояла раньше. «Кадиллак-эльдорадо» Валкана тоже был на прежнем месте. Даже без двадцати одиннадцать утра поселок выглядел совершенно безжизненным. Я открыл входную дверь. Из кухни доносился шум воды, наливаемой в чайник. Я поднялся к себе в комнату. Табличка «Просьба не беспокоить» все еще висела на ручке двери. Я повернул ключ в замке и осторожно открыл дверь, стоя чуть в стороне от дверного проема. Я делал в точности так, как меня учили в Гилфорде, но нужды в этом не было — Валкан все еще был далеко отсюда. Я налил себе виски из бутылки, которая стояла у меня в шкафу. Поставив будильник наручных часов на время ужина, я лег спать. Больше пока делать было нечего. Оставалось только ждать. Когда что-нибудь дойдет до точки кипения, я услышу.
Глава 27
Любой ход, которым нападают на короля противника, называют шахом.
Анди-пляж, Франция, вторник, 15 октября
В половине седьмого вечера в дверь забарабанили. На пороге стоял рассерженный и грустный Джонни Валкан.
— Входи, — сказал я. Джонни смотрел на меня зло. Я ответил ему тем же, но поскольку глаза мои были полузакрыты, он этого не заметил.
— Я из полицейского участка, — сказал он. Кашемировый плащ он перекинул через плечо, рукава свисали безжизненными плетями.
— Да ну? — сказал я тоном человека, удивляющегося из вежливости. — За что же?
— Меня подвергли допросу третьей категории, — сказал он. Он провел рукой по своим седым волосам и огляделся вокруг в поисках прячущихся полицейских.
— За что? — переспросил я. — Ты, должно быть, чем-то рассердил их. — Я начал одеваться.
— Рассердил их! — он почти кричал. — Начать с того, что я работаю на ваше правительство.
— Надеюсь, ты не сказал им об этом. — Я зевнул. — Ты случайно не сидишь на моем галстуке?
— Нет, конечно, — возмутился Джонни. — Я им ничего не сказал. — Он все более раздражался. — Меня допрашивали, — он бросил взгляд на свои золотые часы, — четыре часа.
— Ты, видимо, от жажды изнываешь. — Я налил ему виски.
— Нет, — сказал он, хотя и проглотил виски с невероятной жадностью. — Я здесь не собираюсь торчать. Я возвращаюсь в Берлин.
— Как хочешь. Я просто пытаюсь помочь. — Он ответил мне презрительным взглядом. — Перестань, Джонни, — продолжал я. — Либо расскажи мне, в чем дело, либо вообще ничего не говори, только не жди, что я поверю, будто полицейские забрали тебя в участок просто потому, что им не понравился пробор твоей прически.
Валкан сел на кровать. Я налил ему еще виски, и в это время зазвонил сигнал моих наручных часов.
— Я приехал сюда, чтобы проконсультироваться с одним человеком, Вчера вечером я поехал к нему. Он живет в Испании.
Я старался держать себя, как человек, выслушивающий вынужденные извинения другого.
— Этот человек, — продолжал Джонни, — служил со мной в...
— В концлагере? — спросил я.
— Да. Он был лагерным врачом. Я знаю его очень давно. Французы, похоже, зуб на него имеют. Когда он вез меня сюда, его не пропустили через границу, а меня вытащили из машины.
— О, — воскликнул я, как человек, до которого неожиданно дошел смысл происходящего. — Значит, ты был в Испании, и тебя задержали на границе.
— Да, — подтвердил Джонни.
— Тогда бы я об этом не беспокоился. Обычная проверка.
Снизу раздался звоночек, означавший, что наш ужин готов. Я торопливо закончил туалет, а Валкан успел за это время выпить много виски. Ужин наш веселым назвать было трудно, потому что Валкан был мрачнее тучи. В полиции ему сказали, что Саманту выслали из страны, поскольку ее документы были не в порядке.
— Какие документы? — повторял Валкан, и я не мог ответить ему. — Все пошло наперекосяк в этом деле, — сказал Джонни, когда принесли кофе. Он вытянул ноги и принялся рассматривать носки своих дорогих оксфордских ботинок. — Я стараюсь, чтобы всем было хорошо... — Он в отчаянии развел руками.
— Когда стараешься, чтобы всем было хорошо, — сказал я, — скорее всего превратишься в богатую посредственность, но никогда не сделаешь ничего стоящего.
Джонни так долго и пристально смотрел на меня, что мне стало казаться, будто он свихнулся.
— Вы правы, — сказал он наконец. Вернувшись к созерцанию своих ботинок, он еще несколько раз повторил: «Вы правы». Я налил ему кофе. Он поблагодарил меня с выражением все той же мрачной задумчивости и спросил: — Теперь Лондон разозлится на меня?
— Почему? — спросил я.
— Ну... — Он остервенело махнул рукой. — Я болтаюсь здесь по каким-то своим делам, вместо того чтобы быть в Берлине, где я нужен для исправления фамилии в документах. Иногда я чувствую, что не рожден для такой жизни. Мне следовало музыку писать, а не бороться в одиночку с Лондоном. Лондон может убить меня.
— Лондон не имеет личностного начала, — сказал я. — Поверь мне, я их всех хорошо знаю. Они напоминают большую вычислительную машину. С одного конца закладываешь историю об успешной карьере, а с другого получаешь деньги и продвижение по службе.
— Хорошо, — прервал меня Джонни. Он снова уставился на меня прежним пристальным взглядом. — Им нужен этот Семица, ладно, черт возьми, я им его достану.
— Вот и молодец, — сказал я, каким-то чудом пересилив себя и изобразив одобрение.
Глава 28
Развитие само по себе недостаточно. Каждый ход должен иметь цель.
Лондон, четверг, 17 октября
— И нечего винить Хэллама, — говорил Доулиш. — Вы от него получили больше помощи и информации, чем можно было ожидать. Боже, поработали бы вы с министерством внутренних дел в те времена, когда меня к ним прикомандировали.
— Давайте не будем говорить о каменном веке, — сказал я. — Мне сегодня приходится решать свои проблемы, и я совсем не хочу слышать о ваших прошлых подвигах.
— А вот впутать в это дело людей из Сан-Себастьяна — это уже большая ошибка. Люди Гренада наверняка все прослушали.
— О Гренаде не беспокойтесь, — сказал я. — Я отдал ему девчонку, указав, что она работает на Бонн. На пару дней им этого занятия хватит.
— Вам не приходится сидеть здесь и улаживать все эти проблемы, — сказал Доулиш. — Вы понаделаете неприятностей по всей Европе, а я тут улыбайся, целуй ручки, извиняйся, объясняй, что ошибки бывают у каждого, короче, выноси за вас дерьмо.
— У вас это прекрасно получается, — сказал я и повернулся, чтобы уйти.
— И еще одно, — сказал Доулиш. — Молодой Чиллкотт-Оукс пришел тут как-то ко мне и начал нести какую-то чушь о книгах и тычинках чертополоха. Я не понял ничего, кроме того, что он услышал это от вас.
— Я ему только сказал, что вы интересуетесь полевыми цветами. Разве это секрет?
Доулиш стал снимать со стола вещи, словно собирался танцевать на нем гопак. Это был знак большого волнения.
— А вы знаете, что и моя жена ими увлеклась? Люди, прослышавшие о них, приходят посмотреть. Приходят посмеяться. Я знаю об этом, но, посмотрев, влюбляются в них, а пара человек даже растения мне принесли. У меня теперь есть васильки, удивляюсь, почему я не завел их с самого начала. Есть у меня алый сочный цвет, непахучая ромашка, которую вы скорее всего знаете под названием пупавка...
— Да, — сказал я.
Доулиш смотрел в неведомую даль, пока перед его мысленным взором маршировали сорняки.
— Сладкий бурачок, galinsoga, желтая маргаритка и другие замечательные травы, птицы и бабочки.
— Я надеюсь, вредных насекомых вы разводить не будете. Ни проволочников, ни колорадскик жуков, — сказал я.
— Нет, — сказал Доулиш.
— А как насчет ядовитых растений? — спросил я. — Как насчет наперстянки и аконита, смертельного паслена и аронника или пластинчатых грибов? Совершенно убийственные.