Кто люб богам

Глава 10. Не забывай свою сестру

Утром прибыл посланец от Вэнса и принёс бумаги по Убийству на кирпичном заводе. Джулиан отправил в ответ письмо, где благодарил, кратко рассказывал, что Брокер узнал от миссис Уиллер, и просил разыскать Джайлза Андерхилла, владевшего Сигнетс-Корт, и расспросить его о миссис Десмонд.

Читать доклады об Убийстве на кирпичном заводе за завтраком оказалось пренеприятно. Жертву нашли около восьми утра утром шестнадцатого апреля. Считается, что к тому времени она была мертва около шести часов. Убитая лежала на спине, её одежда, волосы и то, что осталось от лица, были сплошь покрыты жидкой, глинистой грязью. Никаких следов борьбы. Жертва будто бы не сопротивлялась, когда ей разбивали лицо – быть может, она была пьяна или без сознания. Определить, кем была убитая, казалось невозможным. Ей можно было дать от сорока до сорока пяти лет. В ней пять футов и пять дюймов росту, она коренастого телосложения, с сединой в каштановых волосах. На женщине было простое, тёмно-жёлтое платье, дешёвые ботинки и шерстяные чулки.

Дознание окончилось вердиктом: «Преднамеренное убийство, совершенное неизвестным лицом или группой лиц». Дальнейшее расследование не принесло плодов, а весть о гибели Александра Фолькленда заставила всех забыть об расправе на кирпичном заводе. Джулиан не мог не сравнить исступлённую охоту за убийцей Александра и поверхностное расследование, которого удостоилась убитая на заводе. Конечно, это было неизбежно – первый был любимцем beau monde, а вторая жертва – никем, и её смерть окажется важной лишь для рабочих, которым придёт в голову попасть на заброшенный кирпичный завод тёмной ночью. Никто не свяжет эти два преступления. Да и почему их связывать? Что общего может быть у изуродованной, никому неизвестной женщины с убитым в цвете многообещающей молодости Александром Фольклендом, что был люб всем мыслимым богам?

Кроме, конечно, того, что оба преступления были совершены в Хэмпстеде. Кроме того, что их разделяет всего неделя, и оба раза жертва получила смертельный удар предметом, что подвернулся убийце под руку – кусок кирпича на кирпичном заводе и кочерга в кабинете Александра. Совпадение? Возможно. Но если это не так, значит уже в третий раз в своей карьере Джулиану придётся узнать, кем была неизвестная убитая женщина, и понять, кому могла понадобиться её смерть.

Из окна наёмного экипажа Джулиан смотрел на судейский Лондон в разгар семестра. Солиситоры в чёрном с туго свёрнутыми зонтами и синими сумками шёпотом переговаривались с клиентами. Перепачканные чернилами клерки носились туда-сюда с документами, заверенными грозными печатями, или горбатились за столами у тусклых окон. Даже местные лавочники были винтиками в машине правосудия: здесь продавали книги, мантии, бумагу, перья и чернила.

Джулиан доехал до Кэри-стрит, где начинался Линкольнз-Инн. Скверно одетые джентльмены в грязных шейных платках и залатанных ботинках, шаркая ногами, уступали ему дорогу; по-видимому, они направлялись в суд по делам несостоятельных должников, что был дальше по улице. Он миновал несколько ворот и попросил привратника указать ему, где в Серлс-Корт живёт Квентин Клэр.

Серлс-Корт оказался аккуратной посыпанной гравием площадью с фонтаном и крохотной часовой башней в центре. С трёх сторон её окружали ряды симпатичных домов из коричневого кирпича; четвёртая позволяла видеть раскинувшиеся с внешней стороны сады. Джулиан поднялся по скрипящей деревянной лестнице дома номер 5, нашёл дверь, возле которой висела табличка с именем Клэра и постучал.

Открылась дверь напротив, и из-за неё выглянул тщедушный клерк в зелёных очках.

- Мистер Джулиан Кестрель?

- Да.

- Он ожидает вас. Он просил сказать вам, что его сейчас отвлекли, но он скоро вернётся. Входите, если желаете – мистер Клэр не будет возражать.

Джулиан нисколько не огорчился тем, что ему представилась возможность без свидетелей осмотреть комнаты Клэра. Он поблагодарил клерка и вошёл.

Жилище Клэра состояло из гостиной и спальни. Гостиная была скудно, но удобно обставлена и привлекала внимание лишь колоссальным количеством книг. Они стояли на каждой полке, над камином, на подоконниках и громоздились рядами вдоль стен. Большинство были зачитанными, у некоторых – разошедшиеся переплёты со следами любовной склейки или сшивки. Джулиан открыл несколько томов, и обнаружил, что многие высказывания подчёркнуты, а на полях оставлены заметки лёгким аккуратным почерком.

Неудивительно, что видное место занимали труды по юриспруденции – «Истолкование английских законов» Блэкстона, грозный трактат «Принципы защиты»[48], а также множество томов, посвящённых процессам, доказательствам и уголовному праву. Но рядом с ними стояли творения политических экономистов – Смита, Рикардо и Мальтуса; историков – от Геродота и Ливия до Гиббона и Гизо; античных философов и их современных коллег – Гегеля (на немецком) и Сен-Симона (на французском). Консервативные политические мыслители, в духе Берка и Локка теснились на полках рядом с утилитаристом Бентамом, евангелистом Уилберфорсом, радикалами Годвином и Пейном. Также здесь хватало поэтических и драматургических произведений иных авторов на многих языках, живых и мёртвых.

Определённо Клэр был учёным в куда большей степени, чем требовалось для барристера, или, чем он давал понять при разговоре. Возможно, в этом и крылась загадка его дружбы с Александром, что удивляла других приятелей Фолькленда. Быть может, Клэра привлёк ум Александра – та его сторона, что проглатывала книги по праву и политической экономии, писала пространные философские письма отцу и беспокоилась о положении заводских рабочих.

Одна книга особенно привлекла внимание Джулиана – «В защиту прав женщин» Мэри Уолстонкрафт. Он прочёл её несколько лет назад, в Париже, в подпольном переводе на французский[49] – вернувшиеся на трон Бурбоны не одобряли столь революционных трудов. В Англии книга не была запрещена, но ни одна респектабельная женщина не стала бы читать её, а большинство мужчин считали скандальной чепухой.

Джулиан взял книгу и перевернул несколько страниц. Переплёт был уже потёртым, а страницы – такими хрупкими, что их сложно было листать, не повреждая. Как и другие тома, этот имел пометки на полях, но сделаны они были другим почерком – ловким, уверенным, стремительным. Одно предложение было обведено синими чернилами и окружено восклицательными знаками:

«Я испытываю любовь к мужчине, как к равному себе. Но для меня не существует его верховенства, законного или узурпированного, разве только ум его внушает почтительность. Но и тогда я преклонюсь перед его разумом, не перед самим мужчиной».

А под ещё одной мыслью было той же рукой начертано: «Да! Да! Да!»

«…если бы к лелеемому, в подчас и внушаемому девочкам страху относились так же, как к трусости у мальчиков, вскоре мы бы увидели женщин с более достойных сторон. Тогда их нельзя было бы с тем же приличием нарекать милыми цветами, что улыбаются торящим свой путь мужчинам; они бы стали уважаемыми членами общества и выполняли бы свои обязанности, руководствуясь светом собственного ума. «Попробуйте воспитывать их как мужчин, – сказал Руссо, – чем больше они захотят походить на них, тем менее будут ими управлять» [50] Того же мнения придерживаюсь и я. Я не хочу, чтобы женщины властвовали над мужчинами – им нужно властвовать над самими собой». [51]