Страница 39 из 90
И здесь выступил вперед юный исследователь, вчерашний студиозус из Йены Фриц Вагнер, настолько пылкий энтузиаст науки и прогресса, что от его энтузиазма шарахались даже самые отпетые нигилисты. Всегда восторженный и вдохновленный, в очках, шатко сидящих на длинном тонком носу, Фриц служил будущему счастью человечества с такой святой простотой, что, казалось, чуть только зазевайся, упусти Фрица из виду – и от этого самого человечества не останется даже воспоминаний.
Итак, поправляя худой рукой спадающие очки, позитивист шагнул вперед и заговорил. Говорил долго, мудрено, скрипуче, подслеповатые глазки сияли. Лоснящийся от пота, сильно облысевший купол яйцевидного черепа возносился к небесам… Несмотря на молодость и пылкость, Фриц Вагнер выглядел стариком – судьба смотрела на энтузиаста внимательно и безошибочно.
«Нам очень важно, просто необходимо опровергнуть невежество этих несчастных дикарей, – говорил он. – И я возьмусь сделать это! Я отправлюсь сам туда, куда они боятся идти, и докажу им, что все их страхи – одно лишь суеверие. Я сделаю это во имя науки, разума и общечеловеческого блага».
Выступление Фрица было встречено без особого восторга. Честно говоря, ученые уже успели намаяться с ним, то поднимая его из грязи, то вытаскивая из оврагов, то разыскивая очки, – и теперь в душе костерили нелегкую, подстрекнувшую их взять прогрессиста с собой, а тут еще такой порыв! Что делать?
Ситуацию разрешил магистр, тоже молодой, но, в отличие от Вагнера, немногословный и несколько замкнутый Курт Эйсмар, баварец. Он сказал, что отправится вместе с Фрицем. Почему бы и нет? Пусть оставшиеся члены экспедиции встанут лагерем, отдохнут пару деньков; кстати, давно уже пора. А они вдвоем сходят на разведку и вернутся.
После недолгих дебатов предложение было принято, и, взяв необходимое, разведчики двинулись берегом по течению реки: первым ровно шел приземистый чернобородый Эйсмар, за ним, спотыкаясь и взмахивая руками, тащился долговязый Фриц.
Оставшиеся действительно отдохнули, привели в порядок истрепавшееся снаряжение, выспались вволю. Стали ждать ушедших камрадов. Прошли сутки, двое. Затем перевалило и за третьи. А искателей все не было.
Ученые забеспокоились. Бразильцам на ушедших было наплевать, они, страшно сквернословя и богохульствуя, поминая каждую минуту «врата преисподней», играли в карты на деньги, ругались, хватались за ножи и револьверы. Индейцы сидели поодаль безмолвной, неподвижной кучкой, изредка перекидывались друг с другом своими непонятными словами.
Так пришла ночь. Лагерь уснул, остался бодрствовать один часовой, по имени Аугусто, – такой был установлен в экспедиции порядок.
И вот, самой глухой ночью спящие вздрогнули и проснулись от страшного вопля и выстрела. Что случилось?! – повыскакивали из палаток.
Случилось то, что вернулся Эйсмар. Один? Один. А где Вагнер?
Эйсмар при свете факелов выглядел жутко: глаза воспаленные, волосы и борода растрепаны. Взгляд его был дик.
Так где же Вагнер?!
«Пропал, – молвил вернувшийся. – Неведомое поглотило его».
После этих слов как бы помрачение сошло на всех. Что говорили, что кричали – не стоит даже повторять, все полный вздор. Прошло минут десять, прежде чем все более или менее пришли в себя…
В конце концов выяснилось следующее.
В первый день пути разведчики с грехом пополам одолели миль семь: могли бы больше, если б не Фриц, он и так в экспедиции служил тормозом, а тут и подавно. Тем не менее все было нормально: когда начало темнеть, они разбили мини-лагерь, развели костер и поужинали, сидя под роскошными звездами тропиков. При этом беседовали… Вот тут-то у Эйсмара и возникли первые подозрения.
Фриц Вагнер вообще поговорить любил, но в пределах одной темы: сила разума, прогресс… et cetera. А сейчас он вдруг понес несусветную околесицу: о звездах, о волшебном лунном свете, о том, как странно он действует на этот мир, как бродят в полнолуние таинственные тени, встают из могил мертвецы… Поток речей был так неожидан, что даже невозмутимый Курт обалдел – сидел и слушал, не очень понимая, что бы это все значило. А Фриц, поговорив о подобных странностях, вроде успокоился, примолк, только линзы его очков отблескивали в пламени костра.
Установили палатку, стали укладываться спать. Решили делать это по очереди: один спит, другой бодрствует и поддерживает костер – лучшее средство против незваных гостей из джунглей и с реки. Первым вызвался отдыхать Эйсмар, так как знал, что вторая половина ночи более трудная.
Однако спать ему пришлось недолго. Походная жизнь приучила дремать чутко, что он и делал подсознательно. И он очнулся от непонятных криков и шума, доносившихся снаружи. Крики были явно Фрицевы.
Курт схватил револьвер – шестизарядный австрийский «Гассер» – и выскочил из палатки. И обомлел вторично за вечер.
Да было от чего! Такого он не видывал никогда.
Фриц Вагнер, вне себя, с остатками волос, стоящими дыбом, метался вокруг костра Выкрикивал чудовищные богохульства хриплым, каким-то не своим голосом, слюна изо рта хлопьями летела во все стороны. Тощей рукой натуралист намертво сжимал корявый сук, коим неистово бил по кострищу – искры, дым, зола бедовым фейерверком взлетали ввысь.
На отчаянные окрики Эйсмара Фриц отреагировал, но как-то странно: не переставая скакать и колотить костер, он заголосил о грядущем испытании, о силах зла, о том, что они близки, совсем рядом – люди, бойтесь, бойтесь их!..
Тщетно Курт умолял обезумевшего человека успокоиться – в того словно бес вселился. Вагнер вдруг бешено накинулся на деревья, стал хлестать своей дубиной по ветвям, лианам – листья клочьями полетели вокруг.
Завершилось это побоище и вовсе плохо: Фриц внезапно выронил дубину, схватился за горло, захрипел страшным голосом: «Проклятье!..» и повалился навзничь, чуть ли не в костер.
Эйсмар сунул револьвер в кобуру и бросился на помощь, оттащил несчастного от костра к палатке. Тот был жив, но без сознания, едва дышал. Курт попытался привести его в чувство – бесполезно.
Понятно, что остаток ночи Эйсмар не сомкнул глаз. После припадка (а Курт не сомневался, что был нервный припадок на почве физического переутомления), Фриц тяжело дышал, стонал, бредил: из его груди изредка вырывались невнятные слова. Когда же рассвело, он неожиданно пришел в себя.