Страница 119 из 204
И от предчувствия этой кончины Веничка слышал “одновременно два полярных упрёка: и в скучности, и в легкомыслии”. Скучна смерть, легкомысленна жизнь. “Жить было скучно только Соломону и Николаю Гоголю”. “Я не утверждаю, что теперь — она — истина уже известна или что я вплотную к ней подошёл. Вовсе нет. Но я уже на такое расстояние к ней подошёл, с которого её удобнее всего рассмотреть” (гл. “Никольское — Салтыковская”). Никто истину на этом свете не находил, но искать её в этой жизни нужно неустанно. А главное: “Духа не угашайте”, тебя будут преследовать эринии, задавать подлые загадки Сфинкс, Митридат обмажет тебя соплями в полнолуние, камердинер Пётр отречётся, рабочий ударит молотом по голове, крестьянка — серпом по яйцам, ангелы бесовски расхохочутся в лицо, но пока “разбойничьи рожи” не убьют тебя... Нужно хранить в душе не огонь... “Петушки Он стороной не обходил. Он, усталый, ночевал там при свете костра, и я во многих душах замечал там пепел и дым его ночлега. Пламени не надо, был бы пепел и дым...” (гл. “Петушки. Кремль”).
Мне лет с шестнадцати начал надоедать, потом угнетать, насиловать один помысел. Сначала нечастый, как прилив-отлив, он всё чаще стал топить меня, отнимая все остальные чувства и мысли, как возможность последнего глотка воздуха. В один из таких приступов я и познакомился с Веничкой. Я пришёл к нему в деревню Мышлино под Петушками с Борей Сорокиным и Вадей Тихоновым (которому посвящены “трагические листы” поэмы “Москва — Петушки” как любимому первенцу)»14.
У каждого из «венедиктианцев» была своя биография. Не только один перечень жизненных вех: родился, пошёл в школу, чего-то окончил, работал, женился, воспитывал детей. Они не плыли на своих утлых лодчонках вместе со многими другими по широкой реке, толком не зная, в какое она впадает море. Все трое, как казалось им, стояли на высоком холме, словно преторианцы, вокруг смотрящего вдаль Венедикта Ерофеева. И гордились своим предназначением. Напомню читателю, чтобы моя мысль стала более понятной, хрестоматийное, стихотворение Фёдора Тютчева «Цицерон»:
Вот ещё один мой довод в пользу утверждения, что «владимирские» гордились дружбой с Венедиктом Ерофеевым. Каждому из них он в той или иной степени выстроил жизнь. Для них он был Цицероном, Учителем.
Начну с Вадима Тихонова. Когда они встретились, это был нагловатый юноша с четырёхклассным образованием. Вот что он позднее, в 1994 году, рассказал с присущим ему хвастовством в интервью Ольге Кучкиной, приписав себе некоторые достижения его учителя в пополнении своего образования: «Мы с ним (Венедиктом Ерофеевым. — А. С.) пропадали лет пять или шесть в Историчке или Ленинке. То есть, когда только оттепель началась, мы сразу прошарили все эти библиотеки, пятое-десятое. Что вы, мы знали поэзию великолепно, философию, мы очень образованными были. Для того времени, слава Богу, да и для этого наверняка. Мы просто-напросто знали, что читать. Читали Леонтьева, Соловьёва, Бердяева, Фрейда. Знали поэтов всех буквально. Мы устраивали состязания: кто больше стихов прочитает, тот остаётся, кто меньше — бежит за водкой. Мы с Ерофейчиком ни разу не бегали»16.
Как бы Вадим Тихонов ни фантазировал и ни привирал, но очевидно, что для него не прошло бесследно посещение двух крупнейших отечественных библиотек. Кстати говоря, его другое интервью Ольге Кучкиной, данное практически через год, по тону более естественное: «Когда появился в моей жизни Ерофеев, действительно настрой перевернулся. Сервантес, Достоевский... Всё началось с Достоевского. А потом пошли и Бердяев, и Лосский, и тому подобное. Куча философов, запрещённых тогда... Ну, правда, Ерофеев приехал во Владимир уже сложившимся... Человек не успевал оглянуться, как становился почитателем его мыслей, его обаяния, интеллекта»17.
Евгений Шталь в книге «Венедикт Ерофеев: Писатель и его окружение» приводит фрагмент из незавершённых мемуаров Вадима Тихонова. К большому сожалению, взявшись за их написание, начинающий автор долго себя не мучил. Но то, что получилось, достойно внимания читателя:
«И вот приходят ко мне Боря (Сорокин. — А. С.) с Веней й спрашивают:
— Ну, как дела?
— Да как у картошки, — говорю, — если не съедят, то посадят, следовательно, ин [вино] веритас эрго бибамус[331].
— Дурак ты, Тихонов, — говорит Ерофейчик. — Дуй свой эрго бибамус, а я пойду учиться в местный педвуз. Там Засьма-декан мне предложила вместе с ней работу написать и повышенную стипендию дать.
— Ты сам дурак, — отвечаю, — там всех цветов девок напихано, хочешь чёрную, а хочешь зелёную, можно флёр де оранж[332] подобрать. Давай я отведу тебя к Ивашкиной под кличкой Зелёная, возьмём пару четвертинок, и можно с ней выпить и обвенчаться в Дмитриевском соборе. Правда, могут комсомольцы поколотить и повышенную стипендию отобрать.
— Может, ты и прав, Вадя, — говорит мне Ерофейчик, — а вот Боря...
— Ну, Боре Сорокину мы Седакову отдадим, всё равно она стихи пишет, а на хрен нам стихи, когда у нас идеи есть.
— Да знаю, — говорит Ерофейчик. — У меня Библию по листочкам студенты растащили, теперь их КГБ ищет, а мне дали 36 ч[асов] на выезд.
— А ты не грусти, Ерофейчик. Это за чужие идеи сажают, а за свои нас никто не тронет, потому что их никто не знает. Меня в КГБ таскали, спрашивали про Борю Сорокина, ну я им и сказал, что он скрывается у Владика Цедринского на чердаке на Сахалине, они и отстали. Правда, Владик потом возмущался, что у него и дома-то нет, и о Сахалине он ничего не слышал. Ну, а идея-то хоть у тебя есть?
— Да вот 1 р. 50 коп. найдётся.
— Ну вот и не грусти. Это[го] тебе хватит на все политические убежища в мире»18.
Встреча с Венедиктом Ерофеевым сделала жизнь Вадима Тихонова осмысленной, но не продлила её. Денно и нощно его преследовала навязчивая мысль: где бы выпить, но не одному, а в дружеской компании.
Совсем иначе сложилась судьба Бориса Сорокина. Я уже кое-что о нём рассказал. Написал о том, почему он был вынужден уйти из Владимирского педагогического института. Некоторое время Борис Сорокин работал сторожем во владимирском ресторане «Всполье». В городе его считали тунеядцем. От милиции его спасало то, что он был инвалидом детства (костный туберкулёз). Как свидетельствовала Людмила Чернышёва, невестка Бориса Сорокина, он организовал во Владимире группу по изучению христианского вероучения. Туда вошли все члены «великолепной семёрки». На следующий год поступил в Орехово-Зуевский педагогический институт, но проучился там не больше года. Приезд к нему в гости Венедикта Ерофеева стал поводом для отчисления уже из нового вуза. Однако он не пал духом и в 1967 году поступил в МГУ. Оттуда вскоре также был отчислен. Как пишет Евгений Шталь, Борис Александрович Сорокин «служил с 1983 года в церкви Пророка Ильи (чтец, пел на клиросе), потом — в церкви Успения Пресвятой Богородицы в Печатниках (с 1998-го дьякон). С 2000-го — дьякон церкви Фёдора Студита»19.
331
In vino veritas, ergo bibamus! (лат.) — Истина в вине, следовательно — выпьем!
332
Fleur d’orange (фр.) — цветок апельсина.