Страница 15 из 91
Нет! Прочь чёрные думы! Не мог я, вчерашний, поступить так подло с собой сегодняшним - разбитым и не смотря на выполненный долг, глубоко несчастным человеком.
Я открыл холодильник...
О, облегчение! Мир - ты не так ужасен и не несправедлив, как порою, кажется.
Чуть запотевшая от холода, в золотой короне фольги, столь желанная и столь дорогая сердцу моему, стояла она - "9"-ка.
Какое-то время я зачарованно смотрел на нее, не решаясь прикоснуться к бутылке, словно это был мираж: протяни руку, и он исчезнет.
Но наконец я взял пиво, мои пальцы и ладонь ощутили приятный холод стекла. Приложив бутылку к разгорячённому лбу, даже удивился: почему не слышно шипения остывающей боли. Затем, проведя шершавым языком по иссохшему нёбу, решительно раздирая золотистую фольгу, откупорил крышку и выпил разом с четверть бутылки.
Это были сладостные мгновения, когда всё твоё естество, подобно пивным пузырькам, устремляется, со дна чёрной бездны апатии и неясных страхов ввысь к ярким краскам праздника жизни.
Облегчённо выдохнув, поставил драгоценный напиток на стол и пошёл одеваться. Времени это много не заняло - я был стремителен. Вернувшись, ещё проглотил с четверть бутылки. После, достал из пачки предпоследнюю сигарету и закурив почувствовал - нирвана, как истина, где-то рядом.
Появилось здоровое желание что-то съесть. Но сначала нужно было прикинуть, чем я располагаю, а чем нет. С этим и пошёл умываться.
И так: имеется кофе, сахар отсутствует, есть немного хлеба, который засох до такой степени, что им можно прошибить стену. Ещё есть картошка, но готовить её тогда меня ничто не заставило б. Вернувшись к пиву, я сделал вывод: в гости ходить по утрам - чрезвычайно мудро.
Прикончив до конца бутылку, я пошёл на операцию под кодовым названием "А вот и Я!".
Улица встретила меня холодным ветром, который срывая с высоких сугробов снежную крошку швырял её мне в лицо. Было больно от хлёстких ледяных пощёчин. Я шёл против ветра (да у нас куда ни пойди - всё против него) наклонив голову вниз и периодически прикрывая глаза руками, полностью сосредоточившись на дороге, не обращая ни на кого внимания.
Когда я, продрогший до мозга и костей, отметил, что цель нелёгкого перехода близка и остался буквально последний рывок, меня неожиданно окликнули.
- Макс!
Я оглянулся на голос, прорывающийся сквозь шквал ветра. Это оказался Иннокентий.
Кстати, почему его так все зовут, никто не знал. Имя его в миру даже приблизительно не было созвучно Иннокентию.
Без шапки и шарфа, одетый в "косуху", он стоял, не обращая внимания на разбуянившуюся погоду. Его длинные волосы, стянутые на затылке в хвостик, не были заснежены как шапки у обычных людей. А лицо его озаряла такая счастливая улыбка, что прохожие, увидев её, шарахались в стороны, затягивая потуже капюшоны, да пряча шеи в меховые воротники.
Причина радости, которую не могли омрачить ни снег ни ветер, была у него в руках: два пакета (ручки грозились вот-вот порваться), набитых по большей мере бутылками. Тут лучистая улыбка озарила и моё измученное лицо. Даже не заметил, как очутился возле Иннокентия.
- Такие люди и без охраны! - воскликнул он, прекрасно зная - я терпеть не могу этого выражения.
Ну да ничего, я в долгу не остался, запричитав: - Сколько лет, сколько зим!
И, обняв его, как родного брата, принялся хлопать ему по спине ладонями. Но Иннокентий зашипел, что пакеты могут порваться, и я вмиг стал серьёзен. Ну как атомная бомба (или кто скажет, что атомная бомба, это не серьёзно?).
Осторожнейше я взял один из пакетов и прижал обеими руками к груди, как какое-то священное сокровище своего дикого племени.
- Идём к Па-ме, закончим, - Иннокентий вдруг осёкся, зажмурился и фыркнув, замотал головой, отмахиваясь от своих слов, как от вредных мух. Затем, быстро сплюнув три раза через левое плечо, поправил себя. - Продолжим начатое вчера.
Па-ма... Иннокентия, почему зовут Иннокентием, никто не знал, у меня было всё совершенно очевидно: Макс - от имени Максим, а вот Па-ма - это как телепередача: нам, знающим его с детства - очевидно, а для человека стороннего звучит - невероятно.
В далёком, безоблачном детстве у нашего друга было более земное имя. Какими бы мы тогда важными, детскими делами не занимались - раскатывали ли до зеркального блеска зимою часть дороги, идущей под гору во дворе, или же поливали друг друга из брызгалок водою, смешанной со средством для мытья полов летом, наш друг, завидев родителей, побросав всё, радостный бежал к ним и кричал как дурачок отцу:
- Па! Можно я сегодня попозже домой приду?
И матери:
- Ма! Я пятёрку по пению получил!
Так было в детстве, так продолжается до сих пор. Пусть он уже вырос и живёт отдельно, пусть всё выражается теперь не так бурно и трогательно, но всё же Па-ма остался Па-мой: - Па, гаишники озверели, Ма, бабок подгони до получки.
Вот к этому-то Па-ме и звал меня Иннокентий. Они жили недалеко друг от друга, а магазин, у которого мы встретились, находился как раз посередине между ними. Вот почему у Иннокентия не была заснежена голова: просто-напросто не успела.
- Идём, - сказал я. - Как вчера разошлись то?
- Да так...- Иннокентий пожал на ходу плечами. - Я плохо помню, как ты вчера уходил, и после улучшений в памяти не было. С утра проснулся злой, в квартире как в свинарнике, всё позагадили и водки не оставили. Всех повыгонял на хрен. Вчера только вы с Па-мой ушли. Ну, так вот: остался я один и стал прикидывать - куда бы податься - дома то жуть. Вспомнил, что у Па-мы деньги должны быть, вот и пошёл поддержать друга в тяжёлую минуту похмелья. Прихожу к нему, около одиннадцати, а там девка какая-то. Сидят вдвоём, да пивко попивают.