Страница 39 из 42
Неужели она действительно убила свою дочь?
Происшествие на кладбище и смерть Белостенной-старшей сделали эксгумацию неотвратимой. Пока бригада под руководством Манюни изучала квартиру и все обстоятельства смерти матери, гроб с останками дочери был извлечен из могилы, помещен в пластиковый чехол и доставлен на экспертизу.
Бригада врачей работала ночью, чтобы сократить время пребывания останков вне могилы.
К обеду следующего дня на стол Манюни положили заключение экспертов и пачку еще влажных снимков.
Лариса Белостенная была убита несколькими ударами продолговатого предмета, предположительно металлической трубой, на пятом месяце беременности.
Манюня сразу же позвонил экспертам – хотел убедиться, что останки ребенка сохранили в законсервированном виде. Они могли понадобиться при установлении отцовства на основании генетической идентификации, то есть методом анализа хромосом.
Во время дневной оперативки позвонил Сумченко, и Михаил опять стал свидетелем его разговора с Манюней.
– Добрый день! Николай Петрович, я, кажется, выполнил все твои просьбы, а ты почему-то медлишь.
– День добрый, Иван Игнатьевич! Если бы вы еще объяснили, о чем речь.
– Ты читал, небось, заключение экспертов и видел фотографии?
– Видел и читал…
– Нужно брать Валерия Петрова! Как видишь, я кое-что знаю из твоей кухни. Последние факты ложатся точно в десятку! Он спал с ней в конце декабря и может быть отцом ребенка. Чтобы скрыть этот факт, убил ее, а сам спрятался в армии.
– Но мы не знаем, кто еще с ней спал в декабре и январе!
– Должен тебе сообщить то, чего ты еще не знаешь. Белостенная-старшая умерла до того, как была повешена. Хотя нужно отдать должное преступнику: она была задушена и потом повешена, то есть все признаки смерти от удушья налицо. Убить ее мог только Петров. Он там знает все входы и выходы… Если бы ты его арестовал раньше, то старуха осталась бы живой, и мы имели бы ее показания.
– Иван Игнатьевич! Эта версия имеет право на существование наряду с другими. У меня больше оснований связать смерть Белостенной с вашим интервью. Генную экспертизу мы можем провести и без ареста Петрова, но такая экспертиза, как вы знаете, очень дорога. Дайте возможность отработать другие направления, которые нам кажутся более вероятными.
– Не понимаю, что тебе еще неясно!
– Это долгий разговор, и я не хочу отнимать у вас время.
– Это отговорки, дорогой Николай Петрович! Я тебя слушаю, только очень коротко!
– Во-первых, мы должны установить, почему Лариса оставила ребенка. Всегда можно найти врача, который выдаст за взятку липовое заключение с категорической рекомендацией избавиться от беременности любого срока.
– Извини, я тебя перебью! Для шантажа, например…
– Женить на себе Петрова? Зачем ей, восходящей звезде, какой-то водитель автопогрузчика морского порта! Вытянуть из него деньги? Какие могут быть деньги в рабочей семье, которая живет от зарплаты до зарплаты. Две-три сотни на аборт они бы ей дали, не беря на душу грех убийства сразу двоих. Хотя, вероятно, вы правы и ребенка она оставила для шантажа. Но не Петрова! Здесь ставки повыше. Она спала с мужиками при больших должностях и с дорогими лимузинами. Во-вторых, мы не знаем до сих пор, кто звонил в милицию и навел следствие на Ярмака и его друзей.
– Это могла быть мать Петрова.
– Мы проверили. Матери Петрова в тот день не было в городе.
– Или мать Ларисы. Она могла их видеть.
– Тогда какой смысл для нее скрывать это?
– Ну, не знаю! Я уверен, ты делаешь ошибку. Мой долг тебя предупредить!
– Спасибо за предупреждение. Я подумаю над вашими предложениями.
Манюня закончил разговор, рассеяно положил трубку и некоторое время пыхтел, вернее сказать, бормотал что-то тихонько себе под нос. Потом заговорил в шутливом тоне:
– Когда главный прокурор города путается у тебя под ногами, начинаешь понимать, что чувствовал Гулливер в стране лилипутов, когда гостил в королевском дворце, – и добавил уже серьезно. – В данный момент для нас основные объекты для получения информации: подруга Саша и родная тетка Ларисы. Они должны были знать о беременности, знать или догадываться кто отец!
Следующий день прошел в разных мелких организационных хлопотах и в несколько нервозной обстановке. Нервозность генерировалась в кабинете начальника отдела и волнами распространялась на остальные комнаты и сотрудников следственного отдела. И не только его.
Утром на оперативке Манюня был взбешен. Куда девались его выдержка и чувство юмора!
Причиной такого настроения была передача местного телевидения. В вечерних новостях дали сюжет о происшествии на кладбище, убийстве Белостенной-матери и результатах экспертизы останков Белостенной-дочери.
Михаил об этом услышал со слов других. Он несколько дней подряд не посещал спортивный манеж и накануне вечером наверстывал упущенное.
В сюжете показали развороченную могилу, дом Белостенной, фрагмент интервью прокурора города Сумченко. Но главное, из-за чего завелся Манюня, было в дикторском тексте, который содержал секретную информацию незаконченного следствия: о беременности Ларисы, об инсценировке самоубийства ее матери, о подозреваемом Валерии Петрове, упомянутом как Валерий П.
В целом сюжет подавал прокурора города в качестве главного организатора и мозгового центра расследования.
– Это не гласность! Это бандитизм! Вас нужно судить! – кричал Манюня кому-то по телефону.
В конце рабочего дня Тамара Борисовна пригласила Михаила к телефону в приемной. Звонила Марина Маркова.
– Добрый день! Мне нужно с Вами встретиться. Я буду ждать Вас в семь часов на углу Солнечной и Энгельса, если у Вас нет более срочных или более приятных дел сегодня вечером.
– Добрый день, Марина Ивановна! Ради такой встречи я отложил бы даже собственные похороны! Буду обязательно!
«Что ей нужно? Очередной ход Сумченко?» – вертелось в голове у Михаила почти все время до встречи.
Она его уже ждала, когда он появился на углу за несколько минут до семи. Марина была одета в великолепное длинное серо-голубое платье, отделанное черным шитьем, черную ажурную шляпку и черные кружевные перчатки до локтей. Маленькая черная сумка и черные туфли, на широком каблуке, дополняли ансамбль в «ретровом» стиле. У проходивших мимо мужчин отваливались челюсти.
Она протянула руку, и Михаил чисто рефлекторно принял правила игры, заданные ее нарядом, наклонился и поднес руку к губам.
– Боже, какое великолепие! Вы хотя бы намекнули, чтобы я надел фрак, которого у меня нет. Рядом с вами я не пройду даже за вашего шофера в этих джинсах, без ливреи и фуражки с кокардой, на которой фамильный герб.
– Это не важно в данном случае. Я вас побеспокоила, чтобы извиниться за доставленные неприятности. И чтобы загладить окончательно свою вину, приглашаю на ужин в ресторан. Он за углом. Столик и ужин уже заказаны и оплачены.
– Ужин с потрясающе красивой женщиной, да еще за ее счет – это же «альфонсизм» самого скверного пошиба.
– Я вас пригласила, и я буду платить!
– Нет, это мне не подходит. В городе я недавно и еще не избавился от деревенской застенчивости: если знаю, что за меня платят, то сразу пропадает аппетит. А я здорово проголодался… Потом, у меня совсем нет опыта… За меня ни разу не платила женщина, исключая маму и бабушку. Но то было так давно, что я почти забыл. Давайте примем такое распределение обязанностей: Вы заказали ужин, а я за него заплачу.
– Зачем эти условности! Мы ведь на равных!
– Когда речь идет о мужчине и женщине, то равенство исключено.
– Вы закоренелый противник эмансипации?
– Я ведь предупредил, что деревенщина! Может, через минуту буду очень жалеть, но я настаиваю на своих условиях. Вы согласны?!
– Что же остается несчастной, одинокой женщине.
– Спасибо! – «Чуть не сказала: бедной женщине!» – внутренне улыбнулся Михаил.