Страница 38 из 93
Удоволенные разбойники споро разбирали рухлядь и столовое серебро, раскладывая всё в мешки. Зимний день короток, и надо было поспешать. Да и день прожит удачно — не грех и отметить.
— Эх, а зря цыгана-то отпустили, — загоревал «гриб-поганка». — Сложили бы всё в возок да и отвезли.
— Куда бы отвезли-то? — насмешливо спросил атаман. — К дувану нашему, на болото? Так на возке туда не проехать.
— Зачем на болото-то? Прямо к трактирщику и отвезли бы. И возок бы кому-нибудь можно продать. Тут одного железа да кожи рублей на двадцать, — загоревал хозяйственный мужичок.
— Э, сколько ж можно объяснять? — покачал головой атаман. — Зачем нам лишнюю примету оставлять? Лошадей — пусть у цыгана спрашивают. А возок, да ещё у трактирщика, — примета верная. По нему и нас найти несложно. Ты лучше вот что сделай: возьми возок, отташши в кусты и спрячь хорошенько. А потом, ежеля угодно будет, то приходи да и снимай с него хош колёса, хош кожу. Но ежеля ты возок целиком продавать поташшышь, я тебя самолично закопаю. Понял?
— Прятать-то зачем? Тут прячь не прячь, а вон — всё видно, — удивился «поганка», кивая в сторону оврага. — Ежеля только покойников позакапывать...
— Дурак ты, братец, — ласково-лениво отозвался Андрей. — Овраг-то с мертвяками, так и ноготь-то с ними, пущай звери радуются... А возок — он денег стоит. Найдёт кто да и присвоит. Те же мужики, что с Афонькой Селезнем на промысел ходят. Они же такие, сволочуги. Чуть что — так сразу подгребут. Недавно, помните, какой обозец с хлебом у нас увели?
— Во, щас уже совсем другой мужик. Правильный, — отметил атаман.
«Поганка» и медлительный мужик Тюха потащили возок в густой ельник. Андрей подошёл к Никишке, который уже битый час возился с барахлом.
— Никишка, а подушка-то тебе на хрена? — удивился мужик.
— Мамке отнесу, — деловито пропыхтел малолеток, пытавшийся втиснуть в свой мешок большую подушку. — Она давно такую хотела — чтобы и наволочка прочная была да кружевов поболе. А тут, хляди, красота-то какая! Подушка-то господская. Сестричке в приданое отдадим. Вторую-то уже и не пристроить, не влезет... А для приданого-то сестричке лучше бы две подушки было!
— Эх, всему-то тебя учить надо.
Старший товарищ подошёл к парню и взял у него подушку. Приглядевшись, метким движением вспорол шов, выпуская на «волю» пух и перья.
— Видал? И со второй так же. А пуха ты со своих гусей надёргаешь!
— Или с бабы, — тоненько засмеялся «поганка».
...Разбойничий дуван затерялся на островке посреди обширного болота. Поговаривали, что первые «робятушки» тут появились ещё во времена царя Ивана Грозного. Но, — кто его знает, — может, и раньше. Сами мужички в такие тонкости не вдавались — им было наплевать: выспаться бы, отъесться да выпить как следует, да чтобы безопасно было. На островок же и зимой-то можно попасть только по узкой тропке, а уж летом-то ни один отряд не сунется. А ежели сунется, то тут и останется. Были, конечно, и свои неудобства. Летом донимали комары, от которых не спасали даже гнилушки в костре, а зимой — пронизывающий ветер, от которого можно было спрятаться только в вонючей землянке. Но вонь уже и не замечалась, принюхались.
Землянка была обустроена в незапамятные времена. Какие-то толковые люди сделали её глубокой и такой просторной, что влезало человек двадцать. Вдоль стен сооружены двухъярусные нары, в уголке теснилась печка, сложенная из дикого камня и топившаяся по-чёрному. Чтобы по весне не затопило болотной водой, вокруг землянки были выкопаны канавы. Егорыч, как и его предшественники, следил, чтобы «робятушки» не забывали чистить канаву, менять прогнившие брёвна, сушить камыш на крышу. Засыпать крышу землёй, как кое-кто предлагал, Егорыч не разрешал. «Успеем под землицей-то належаться», — говорил он, выгоняя заленившихся мужиков на работу. Новички, которые появлялись чаще, чем хотелось бы атаману, по первому времени не понимали, почему Егорыч требует менять бельё независимо от того, ходил ты в баню или нет. И зачем он заставляет соблюдать все посты и пить горький настой еловых веток? А самое главное, чтобы по нужде ходили не куда попало, а на самый дальний край островка, где была срублена небольшая клетушка.
Правда, из-за канавы негде было приткнуть баньку. Но в баньку можно и в деревню сходить. За хорошую денежку крестьяне и баньку истопят, и на стол накроют.
— Ух, слава богу, дошли, — шумно выдохнул атаман, когда маленький отряд вышел на островок. — Теперя можно и поесть, и поспать.
— И выпить, — жизнерадостно заключил «гриб-поганка», стряхивая с себя поклажу.
«Братья-разбойники» принялись хозяйствовать. Подберёзовик стал растапливать печь, а самый молодой пошёл за водой. Вот с водой было скверно. Приходилось пить ржавую, болотную. Опять-таки, давным-давно какая-то умная голова додумалась заливать воду в бочку с древесным углём. Ржавчина и муть впитывались в уголь, оставляя на поверхности чистую воду. Ну, почти чистую.
Особых разносолов не водилось, но на огромной сковороде зашипели сало и яйца, а из тайничков были вытащены солёные огурцы и ведро самогона.
— Хлеб-от, чёрствый весь, — пожаловался Никитка, передавая атаману засохший каравай.
— Э, парень, — укоризненно посмотрел тот. — Не сиживал ты голодом-то. Когда не то что чёрствому хлебушку, а корке горелой рад будешь. Меня как-то солдаты ловили, так я всю кору с деревьев сглодал.
— А где же это было? — удивился парнишка, принимая от атамана кусок хлеба. — Неужто ж, такое могло быть?
Никишка получал хлеб последним. Егорыч, как настоящий отец семейства, нарезал каравай на ломти и наделял едоков, начиная со старшего.
— Потом расскажу, — отмахнулся атаман, нацеживая себе мутноватый самогон в солидную глиняную кружку: — Ну, братья мои, — поднялся атаман со своего места, — помолимся!
Разбойники благоговейно опустили головы и закрестились, бормоча «Отче наш...». Молились истово, искренне веря, что слова молитвы помогут им спасти души...
На какое-то время за столом, сбитым из окорённых плах, установилось молчание, прерываемое только чавканьем. «Устали, работнички, — почти нежно подумал атаман, глядя на своих «робятушек». — Ничо, оттохнём теперь недельку-другую, в село сходим да в баньке попаримся. Можно и подол кому-нить задрать... А уж потом и снова за работу!»
Первым насытился Никишка. От еды да от выпитого у парня раскраснелись щёки. Но разморить — не разморило! Егорыч знал, кого в шайку отбирать!
— Аким Егорыч, — робко спросил парнишка, преданно глядя в глаза атаману. — Ты про кору с деревьев обещался рассказать. Ну, как её исть приходилось...
Никита был единственным, кто называл вожака по имени и отчеству. Все остальные звали просто — «Егорыч». Атаман уж и привык, что отчество стало вторым именем. Да и, по большому-то счёту, и имя, и отчество атамана были совсем другими. «Егорычем» его прозвали давным-давно, когда он сам прибился к шайке Ефима. Он тогда впервые зарезал человека — старого солдата-инвалида, которого все звали «Егорыч». Ефим тогда похвалил мальчонку и назвал почему-то «Егорычем». Так и пошло.
— Давайте-ка ещё по одной, да и расскажу.
Мужики выпили. Кое-кто закусил, кто-то занюхал рукавом, а сам атаман вытащил короткую медную трубку с деревянным чубуком. Курил он редко, а остальной народ и вообще табачного зелья не потреблял. Может, кому-то и не нравился табачный дым, но все помалкивали, почтительно дожидаясь, пока Егорыч раскурит. Затянувшись и обстоятельно откашлявшись, атаман начал:
— В деревне, неподалёку от села Коротово, бунт у крестьян случился. Раньше-то мужички горя не знали. Были они крепостными господ Дашковых, которые всё больше в Питере жили. А мужичкам-то что? Сидят себе на оброке и в ус не дуют. А тут старая барыня, которая императрицу Катьку на престол возводила, померла. А наследнички деревню помещику Собакину продали. А Собакин-то на Урале заводы имел. Вот и решил Собакин крестьян-то на Урал переселить. Ну, может, и не всех, а только тех, кого ему продали, да неважно. Он бы и всех переселил, ежеля мошна-то потолше б была. А мужички-то за топоры взялись. Ну, самого-то Собакина не убили, а вот приказчика его потяпали. Помещик, не будь дурак, к череповецкому капитану-исправнику, господину Кудрявому обратился. А тому-то что делать? Людей у него нет, всех на войну забрали. Он — к губернатору. А тот — к военным властям. А военным-то тоже солдат неоткуда взять, потому что все во Францию ушли. Но подумали, бошку почесали и прислали калмыков.