Страница 23 из 25
В последние дни марта весна дерзко вступала в свои права. Реки сбросили тяжелые ледяные шубы, весело журчали ручьи, играя бликами от яркого солнца, щебетали птицы, приветствуя уход суровой зимы. Прохожие сильно пачкались в грязи, ворчали, но в глубине души радовались, как дети, завидуя им, пускающим самодельные пароходики по быстро бегущим вдоль дороги речушкам.
Теплый луч ласково гладил девушку по щеке, а яркий дневной свет отражался магическим синим сиянием из ее широко раскрытых глаз. Она всегда так на него смотрела, не отводя взгляда, а будто поглощая всю его сущность.
– Я оповестил Игнатия Лукича, что завтра он может присылать за вами коляску. Домой поедете. Находиться в стационаре вам более не требуется. Можете вести прежний образ жизни лишь с некоторыми ограничениями. Я бы настаивал вам пару месяцев воздержаться от бега, прыжков, скачки на лошадях и подобного рода нагрузок.
– А замуж выходить мне можно? – хитро хихикнула девушка и обрадовалась его смущению.
Степан ответил не сразу, он понимал, что Вера кокетничает с ним, но с медицинской точки зрения вопрос был задан верно, ведь, осознает она или нет (вряд ли осознает), что замужество, конечно, связано с нагрузками, а вдруг беременность наступит. Но она могла подумать, что он что-то иное имеет в виду.
– Вам решать, надо все взвесить, но я бы рекомендовал отложить до сентября. Однако как сами пожелаете, – опустив глаза, ответил он.
– У меня, доктор, проблема, – грустно сказала она.
– Что такое? – Степан поднял на нее глаза.
– Это же тоже по вашей части. Что медицина об этом говорит? Как понять, что любишь? Я думала, что любовь одно, а теперь вижу, что другое. Как распознать настоящую? Что вы скажете, как доктор? Что я должна чувствовать, чтобы знать, что люблю? Может, вот здесь, – она приложила руку к груди, – давит, дыхания не хватает, хочется вдохнуть полной грудью, и не можешь, и пульс бьется, как сейчас. Посчитайте, прошу. – Вера протянула ему руку.
Горин прикоснулся к ее запястью и действительно почувствовал, как сильно бьется ее сердце, да и его готово было выпрыгнуть наружу. Вдруг она резко переменила положение рук и теперь уже сама чувствовала его пульс.
– И я умею нащупать, видите, и у вас сильно стучит, – чуть задыхаясь, произнесла она, Степан выдернул руку и отклонился на спинку стула.
– Мы окончили, Вера Игнатьевна, на сегодня. Завтра еще увидимся. – Он решительно встал с намерением выйти из палаты.
Впервые девушка смотрела не на него, а в пол, а лицо ее стало злым и грустным одновременно.
– Всего хорошего. – Он откланялся и оставил ее.
Пока быстрыми шагами удалялся по коридору, гневался. Зачем она играет с ним?! Ведь знает, что он не вправе претендовать на такую девушку, как она. Были бы они на равных, его бы не остановила, конечно, ее помолвка, но он – бедный доктор с нищенским, по меркам людей ее круга, жалованием, он беспородный щенок, без собственного угла. Да что она хочет, в конце концов?! К чему играет с ним?!
И не мог он предположить, что вовсе не играла она, а страдала не меньше его, влюбившись без памяти. И сердце рвалось на части от мысли, что завтра уедет и не увидит его больше. Лишь дверь закрылась за доктором, она, накрывшись одеялом с головой, горько зарыдала в подушку.
А назавтра выдалась пасмурная погода и сильный ветер, сбивавший с ног, как и в тот день. Игнатий Лукич лично приехал за дочерью и, пока она оканчивала сборы с помощью сиделки, благодарил доктора Горина, чем очень тяготил последнего. Подошел Михаил Антонович, и Степан с радостью уступил ему свое место.
Вчера он дежурил в ночную смену, но задержался, чтобы проводить важную пациентку. Ночью, проходя по коридору, он нашел ее стоящей у окна и глядящей в темноту сада.
– Что же вы режим не соблюдаете, Вера Игнатьевна? – Он стоял в шаге от нее, но она не оборачивалась, чтобы он не увидел, что в глазах ее блестят слезы, а лица их, хоть и не отчетливо, отражались в темном окне, и они могли и так смотреть друг на друга.
– Не беспокойтесь, идите по своим делам, я уже ухожу, еще лишь минуту постою. – Она ждала его, хотела поговорить, но потеряла самообладание и ответила грубо.
– Что-то вас беспокоит? Бессонница? Может голова тревожит?
– Нет, все хорошо. Это уже не по вашей части. – Девушка так и не повернулась.
– Спокойной ночи, Вера Игнатьевна. – Степан двинулся дальше по коридору.
И вот она выпорхнула из больничных дверей, укутанная в тончайшую шубу, позади сиделка несла большой саквояж с ее вещами. Игнатий Лукич помог дочери скорее скрыться от ветра в коляске.
– Вы намерены навещать нас, доктор? Нужно ли смотреть, как идет Верочка на поправку? – обратился он к Горину.
– Особой надобности нет, она вполне здорова, а что ей противопоказано, она знает, я говорил с Верой Игнатьевной вчера. Но один визит нанесу, если не возражаете. – Знал бы он, как запрыгало сердце в груди девушки и лицо под капором расплылось в улыбке при этих его словах. – На следующей неделе, в четверг, в полдень. Удобно ли будет?
– Будем рады. – Мужчина запрыгнул в коляску, и они тронулись с места.
Уйти со смены домой в тот день у Степана не получилось. Только коляска скрылась из виду, как подлетела подвода с вопящей женщиной неясного возраста, укутанной во множество платков. Она привезла сына из деревни, он свалился с колокольни, и, позабыв свои сердечные переживания, Горин бросился спасать мальчика. Множественные переломы костей и черепно-мозговая травма – лучшие лекарства от наивных мечтаний.
Спал этой ночью он крепким сном, придя в конце концов к такому выводу, что молодым барышням свойственны чувственные порывы, спровоцированные новыми впечатлениями. Но они пройдут, и то, что он не позволил себе сыграть на слабости девушки и ввязаться в сомнительную интригу, было верным решением, и ее шуба внесла свою лепту в отрезвление его сознания.
Неделя прошла спокойно и пролетела незаметно, насыщенная работой, раз только, в субботу, они с Вениамином смотрели очередной тур состязаний по французской борьбе, а после Степан не отказался пропустить с приятелем по рюмочке, он – по одной, а Веня – все десять. Нет, конечно, он не взял за правило ходить по трактирам, у него была цель – поговорить о волнующем его вопросе.
А дело было в том, что намедни была забастовка рабочих, но о ней Горин узнал лишь из уст Шурочки, продолжая игнорировать политику. Она прибежала к нему на квартиру посреди ночи, в страхе за своего отца пренебрегая приличиями.
К слову сказать, у Шуры была маленькая, из трех человек, но дружная и милая семья. Отец работал на Морозовской фабрике, а мама шила платья и вместе с дочерью мастерила тряпичных кукол. Они снимали трехкомнатную довольно просторную квартиру, и окна ее смотрели на комнату Степана.
В ту ночь он проснулся от настойчивого стука в дверь. Еле продрав глаза, медленно отходя от крепкого сна, он отворил и обомлел, увидев на пороге заплаканное лицо гимназистки Шурочки.
– Христа ради простите, Степан Сергеевич, что разбудила, но папенька, кажется, помирает. Прошу вас, ежели можете, взгляните, – умоляла она, утирая нос платком.
– Да-да, я только оденусь. – Он замялся, не зная, где попросить ее подождать.
– Я тут постою, – с пониманием сказала девушка.
– Я быстро. – Он прикрыл дверь и начал спешно собираться, и через пару минуту был готов с саквояжем в руке.
– Что с ним случилось? – дорогой спросил Горин.
– Ой, не знаем. Горит весь, красные пятна на руках, боль в животе, рвота.
– А что было до этого?
– Ничего, на работе был, пришел, от еды отказался, говорил, что спать хочет, потом лег, полежал да рвать его начало, и все жар поднимался, – говорила она уже на лестнице своего дома.
После обследования больного Степан пришел к однозначному диагнозу, что это было отравление, но не пропавшей пищей, а небольшим количеством яда, типа крысиного, не смертельная доза, но достаточная, чтобы и здорового мужика свалить. Он сделал ему промывание желудка, клизму, впрыскивание, а женщинам велел по расписанию давать порошки из угля, которые он оставил, и много питья, да обкладывать мокрыми простынями, чтобы жар снять.