Страница 40 из 109
— Вполне вас понимаю. Но и вы поймите: сейчас погоны — символ самодержавия. И их оставить никак не получится. Вот лет через двадцать, когда страсти поутихнут, снова введем. На парадной форме. А до тех пор — геометрия…
НШ заинтересовался:
— Что за геометрия? Это как у ваших солдат в петлицах? Вот эти треугольники?
— Точно так. Треугольники вместо лычек. Квадраты и прямоугольники будут вместо звездочек. Ну а ромбы — это уже старший комсостав. Во всяком случае, противник даже в оптику не сумеет разглядеть командиров идущего в атаку подразделения. А в будущем, когда станем побогаче то введем еще и парадную форму. С погонами, звездами да аксельбантами.
Сагалаев идущий рядом с комиссаром, но прислушивающийся к разговору, снисходительно улыбнулся:
— Неужели вы и вправду думаете, что тот же командующий армией будет одет в такой же мундир что и рядовой солдат?
Я отмахнулся:
— Господь с вами. Целому командующему по сроку службы положено хоть как-то из общей массы выделяться. Главное, чтобы без перегибов типа фуражки метрового диаметра, кружевного воротника а-ля Атос, или белого плаща с кровавым подбоем.
Лапин заржал, а Егоров заинтересованно спросил:
— Неужели и такое встречалось?
На что Кузьма, вытирая слезы, ответил:
— Нет, что вы. Просто представил себе Чура в подобном облачении. Вот как есть, только верхом на броневике, в огромной, пытающейся улететь, фуражке, а за спиной плащ развевается. И он при этом поет…
Фыркнувший полковник полюбопытствовал:
— Чего поет?
Продолжающий хихикать комиссар пожал плечами:
— Судя по общей композиции, скорее всего — арию. В таком плаще частушки голосить просто неприлично.
Все вежливо поулыбались после чего забравшись в выделенные исполкомом автомобили, поехали на вокзал.
Ну а там, дождавшись погрузки части войск в первый эшелон, заняли свое место в штабном вагоне. Комиссар к этому времени нас покинул, предпочтя ехать «с массами» в теплушках. Тут я даже не возражал. Это его работа — каждую свободную минуту заниматься просвещением бойцов. Ага — тем более из такого контингента. Только выделил на всякий случай троих автоматчиков, а то мало ли что там в пылу споров может произойти? До стрельбы, ясен пень, не дойдет, но крепкий кулак (того же Потапова) всегда может пригодиться.
В дороге никаких эксцессов не произошло. Да и дороги-то той было всего ничего. В Таганроге перегрузились на транспорты (опять-таки удачно — никого и ничего не уронив в воду) и пошли на Севастополь.
А там приключился случай заставивший офицеров посмотреть на меня другими глазами. До этого то я был сама любезность. Шутил, улыбался, разъяснял, смягчал. В общем работал эдаким душкой. Но во время выгрузки рядом терлась группа матросиков из которой кто-то, заливисто свистнув, крикнул:
— Тю братва! Гля! «Драконы» пожаловали! Чистенькие, свеженькие! Ужжо пошшупаем приезжих «благородиев», а то своих-то не осталось!
Офицеры закаменели лицами а я, повернувшись к хулиганам так же свистнул, привлекая их внимание. Дикие матрозены, Чура, полускрытого какими-то ящиками, до этого не замечали. А тут, увидав, часть сразу исчезла за кустами, но остальные свалить не успели так как я скрипучим голосом приказал:
— Двое ко мне! Бегом!
Через пару секунд группа выделила из своего чрева наиболее авторитетных и те, неспешной рысцой (то есть показывая, что команду они выполнили, но и свое уважение имеют) направились к нам. Представились. Как я и предполагал, матросня была из «диких». То есть из до сих пор так и не определившиеся с тем, к какой части примкнуть. Но роли это особой не играло, поэтому глядя на расхристанных парней, вежливо сказал:
— Передайте своей братве — эти офицеры через пару дней идут на фронт. Немцев бить. Значит это мои соратники. И если в городе с ними вдруг приключиться какой инцидент, то я не просто огорчусь. Я осерчаю. — внимательно глянув в глаза «диким» улыбнулся одними губами добавил — Так что не доводите до греха. Ну все мужики — свободны!
Парочка задумчиво удалилась, похоже на ходу соображая, что может означать факт «осерчания» Чура? Слухи — то давно разошлись и все знают, что огорчать командира морпехов весьма и весьма чревато. А тут он грозится «осерчать». Это что же — вообще пипец?
Ну а я лишь порадовался подобной встрече. Все, кто надо и так осведомлены о правилах поведения, но буйные мореманы обязательно станут нарываться на кулачные разборки. Хотя бы для поддержания форса. Начнут обзываться на улице и вынудят офицериков ответить. А тут глядишь мое дополнительное предупреждение поостудит лихие головы.
Но надо подстраховаться и жестко предупредить командиров подразделений полка о запрете увольнительных и контроле за самовольными отлучками. Ибо это может выйти боком. Вообще, конечно, по-хорошему, окопавшуюся в Севасе буйную шоблу надо бы разогнать. Но пока сил для этого нет. Так что лучше пусть сидят на довольствии, выполняя хоть какие-то работы, чем на вольных хлебах начнут сбиваться в банды, против которых придется войска задействовать. Тут ведь еще и не всякие войска подойдут. Эти ухари ведь своими до сих пор считаются. То есть — все сложно…
В общем пока я соображал о тяжести разруливания запутанных ситуаций, обратил внимание на взгляд Сагалаева. Полковник, в ответ на мой немой вопрос, решил уточнить:
— Это были какие-то ваши знакомые матросы?
Я вздохнул:
— Нет. Это непримкнувшие. Еще не бандиты, но уже не солдаты. И их разъясним, только вашим людям увольнительных пока давать не надо. Во избежание… Иначе придется разбираться с этим дерьмом прямо сейчас, а на это времени нет.
Собеседник покачал головой:
— Понятно… И удивительно…
— Что именно?
Никанор Ефимович после паузы ответил: