Инкубаториум Киборгвилля

— То есть она попала в его мозг этой тонкой линией… почему? — спросила Исида, которая в данный момент просматривала раскрытые на столе Джонсона папки. — Или что все это значит… значило? Поподробней, пожалуйста, чтобы я более-менее поняла.

— Не почему, а как и по какой причине это произошло! — сказал Джонсон. — Тут все очень просто и очень интересно! И в произошедшем, как бы ни хотелось бы обвинить кого-нибудь, не виноват никто, потому что это был случай, несчастный… самый что ни на есть случайный, — сказал Джонсон и вновь завис в напряженном покрытии коленного сустава гипсом.

— Да? В в чем же заключалась та самая случайность, которая впоследствии могла разрушить жизнь того молодого человека… или разрушила жизнь того молодого человека? — спросила Исида, для которой рассказанное было не то чтобы дикостью, но неприемлемым событием.

— В том, что завтрак у него прошел крайне неприятно. Настолько неприятно и, я бы даже сказал, напряженно, что оставил после себя нить, что и привела меня к той девушке, которую тот любил… на тот момент, еще любил… к её личности в его памяти… И на тот миг она была кем-то вроде зависшей в неопределенном статусе настояще-бывшей. Там, короче, все очень сложно… Выяснилось все тоже по большой случайности. Оказалось, что я затер далеко не все, и когда эта парочка встретилась тем же вечером, в той же квартире, где они завтракали… тут то и начали вылазить косяки. Во-первых, парень ничего не помнил про завтрак; во-вторых, оказалось что эта особа вписана у него в большое количество воспоминаний и просто так её из памяти не убрать, и саму личность я вычистил лишь частично, какими-то кусками и обрывками, и из-за этого он помнил некий персонаж… Короче, им пришлось заново знакомиться, и на самом деле эта случайность только укрепила их отношения… Ладно, не об этом, — Джонсон сбился, свободной рукой почесал затылок и вновь перешел к труднодоступному участку по ту сторону от коленной чашечки. — Когда все выяснилось, мне влетело по полной программе за то, что я полез туда, куда не лезут, но вот доктор Бей, он наоборот выступал в защите и говорил о том, что я повел себя исключительно как профессионал, который, увидев минимальную зацепку, проследовал по всему пути, чтобы выполнить назначенное задание до конца. А неудача — это отличный опыт на будущее и показательный вариант того, какими могут быть воспоминания непредсказуемыми… и так далее, — Джонсон свободной рукой вытер пот со лба.

— Подожди… но ты же стер личность, когда шел по нити… как тогда тот парень смог вспомнить? И как ты ему полголовы не сжег в таком случае? — спросила Исида, которая пыталась, но никак не могла понять.

— Получается… и это я понимаю только теперь, спустя несколько лет плотной работы… получается, воспоминания дробятся и очень сильно, прописывая личность какого-то человека не на одну часть, а на большое количество закодированных объектов, которые ищутся по интересному алгоритму и которые необходимо вычислять именно по этим самым соединяющим нитям, — проговорил Джонсон, — В общем и целом, теория большая, сложная и запутанная, в стиле: сюда смотри, а сюда смотреть не надо; тут чисть, а тут можешь замести все под большой ковер какого-нибудь похмелья… И вот теперь мне приходится составлять карту памяти зачищенных секторов с отметками нитей и так далее.

— Это же просто ад какой-то! — выдохнула Исида, которая мало чего поняла, но благодаря этому объяснению смогла представить объем работы. — Вот поэтому данная процедура такая финансово затратная, да? — спросила она наблюдая за другом своего наставника.

— Именно! Но это увлекательно! — ответил Джонсон, который работал со слегка высунутым языком.

— Вот видишь, Джонсон, ты не облез от своей небольшой истории одного великолепного, в хорошем смысле слова, провала, который дал тебе пинка становиться лучше, осведомленней, умнее! — засмеялся Олденвуд Грей.

— На самом деле — да, я согласен с тем, что данный случай стал одним из основообразующих в моей жизни… единственное, с чем я не согласен, это с облезанием, — свободной рукой тот погладил совершенно гладкую кожу на черепе. — Я это сделал давным-давно из-за своей неприязни к большему количеству из живущих людей.

— Полысел из-за неприязни к людям?! — доктор Бей рассмеялся.

Никогда прежде он не слышал подобной глупости, поэтому его смех был громким, чистым и искренним, как слеза новорожденного, но Джонсона это не смутило. У него был совершенно иной взгляд.

— Да, я облысел — или облез, если смотреть по контексту — из-за своего неприятия людей. Эм… аргумент следующий: мне все время приходилось терпеть и сдерживать собственный гнев по отношению к поступкам, к нарушению личного пространства, к наплевательскому отношению окружающих и отсутствию вежливости и так далее… Соответственно, с этим я и выгляжу гораздо старше. Посуди сам, док, это ж полноценный, можно сказать всеобъемлющий гормональный сбой, причём очень и очень продолжительный. Ещё и завязанный на катехоламинах, адренокортикотропе и вазопрессине, выделяющихся в гипоталамусе, и куда ж этот список без кортизола?.. — хмыкнул Джонсон с долей иронии. — Гормоны способны менять организм как им взбредёт, то есть по этому поводу можно сказать… — он не успел договорить.

— Да прибудет великий бог Рандома, — вклинился Олденвуд Грей. — Не могу согласиться, но и отрицать тоже не могу, — он пожал плечами. — Будем считать, аргументировал… будем считать, убедил, — экспериментатор улыбнулся. — Так ты закончил танцевать лимбо? — спросил он, внимательно изучая свой свеженаложенный гипс и продолжая сдерживать приступы смеха вспоминая то, как Джонсон подлезал под ногу, чтобы равномерно нанести раствор.

— Да. С этим мы закончили. Теперь давайте перейдем к делу. Где главный пациент? — спросил Джонсон, не обративший внимания на слова своего учителя. Исида, услышав вопрос местного врача, быстро пересекла кабинет и подошла к коляске-трансформеру, чтобы подкатить малыша РИП поближе.

На взвешивание, на измерение роста, на сбор крови и прочие мелкие пробы для проведения анализов потребовалось всего несколько минут. Неону не нравилось то, что с ним происходило сейчас, но он терпел, молча, стойко, показывая только свое недовольство. Олденвуд Грей наблюдал за этим и поражался тому, что такой маленький человек уже вел себя как вполне самостоятельный взрослый, даже чуть более осознанно, чем некоторые из взрослых.

— Я поражен тому, насколько этот маленький мальчик спокойно себя вел, даже когда я брал у него кровь… — сказал Джонсон. — Он просто наблюдал за моими действиями… а этот взгляд… Эти глаза, наполненные болью и пониманием! Бей! Это просто невероятно! — проговорил бывший студент Олденвуда Грея. — Как?! Такое вообще возможно, чтобы ребенок вел себя так… по-взрослому… — он почесал затылок. Он выглядел крайне озадаченно, и каждый раз, когда к нему приносили Неона, он говорил одно и то же.

— Вот… как-то, — коротко и туманно ответил экспериментатор.

Он не хотел вдаваться в подробности и не открывал всего происходящего своему студенту, потому что того это не касалось. Сам же Джонсон не сильно стремился влезть в чужие дела, и именно отсутствие любопытства стало одним из оснований пригласить его на работу.

— Я вас понял, — хмыкнул врач. — В таком случае, прием окончен. Результаты анализов вы сможете забрать завтра с утра вместе с общим годовым отчетом. Туда же, чтобы не пилить отдельно, я добавлю отчет за этот месяц. Так что не смею вас больше задерживать! — с вежливым напором сказал Джонсон, не столько намекая, сколь напрямую высказывая свою просьбу покинуть кабинет.

Спустя несколько минут Исида и экспериментатор покинули кабинет местного доктора. До этого Джонсон выдал доктору Бею костыль под локоть, и сейчас Олденвуд Грей неловко переваливался на нем, стараясь идти как можно быстрее и не тормозить свою ученицу, что толкала колыбельку-трансформер перед собой.