Инкубаториум Киборгвилля

— Планы на ближайшее время? — переспросил я, и Истина кивнула в ответ. — Наверное, главный из планов заключается в том, чтобы подключить тебя к общему проекту по созданию модели нашего мира. Думаю, ты тот единственный человек, который сможет если не полностью, то хотя бы частично просчитать некоторые возможные реакции, события и ещё черт знает что, — хмыкнув, я пожал плечами. — Это то, что касается тебя, но это не точно, потому что я тебя слишком плохо знаю. Возможно, тебе найдется куда более интересная работа, — я думал, что она хочет узнать об этом, но как оказалось, я ошибался и Истина поинтересовалась о моих планах на себя самого. — Хм, а вот касаемо меня самого… здесь все гораздо интереснее и сложнее. Здесь, мне придётся научиться верить в собственную ложь, — я поймал на себе её озадаченный взгляд. — Это необходимо для осуществления моего плана, это необходимо для того, чтобы никто не смог догадаться о истинных намерениях, — я горько улыбнулся. — А те, кто будут знать… Они, понимаешь, будут знать, понимать и помогать. И ты будешь в числе этих людей, ты будешь одной из причастных к движению тектонических плит человеческого восприятия жизни.

— Но ты расскажешь мне обо всем только тогда, когда почувствуешь, что я готова, — Истина перебила меня, сделав тяжелый вдох. — Что ж, за любопытство необходимо платить, и иногда цена настолько велика, что сложно представить, — она помолчала. — Вот я и не могу пока что представить, — Истина улыбнулась. — Хотя нет, могу! Скорее всего, мне это будет стоить жизни! — она рассмеялась. — Что ж, это неплохая плата!

Она стала громкой, весёлой и словно все приняла. Причём, не смирилась, а именно приняла! Мое предложение, возможное будущее или его отсутствие и даже смерть, перманентно нависшую над ней с этого самого момента и до самого конца воплощения моего плана в жизнь.

— Ладно, пойдём отсюда, — сказал я. — Думаю, уже несколько поздно, плюс, знаешь, крайние несколько дней я живу в очень странном режиме и сейчас просто валюсь с ног от усталости и боли. Я считаю все это отличной подготовкой к будущему, но как бы то ни было, я — всего лишь человек, и мне тоже необходимо отдыхать. Хотя бы немного, — моя улыбка отразила весь спектр изнеможения. — Так что пойдём.

И мы пошли. По дороге я подумал и сразу озвучил Истине свою мысль.

— Кстати, насчёт твоего подключения к проекту, я вот что думаю… Отнесись к нему с таким же благоговением и восторгом, как к только что увиденной и изученной системе снабжения Киборгвилля. Относись к моей задумке так, как будто бы это твой ребёнок, которому суждено вырасти для преобразования мира.

Мы вернулись под искусственное небо, на котором к этому моменту красовалась не менее искусственная луна, которая в точности копировала положение истинного земного спутника на небосводе. Мы вернулись в город и несколько кварталов прошли в совершенной тишине. Истине нечего было сказать, а мне нечем было дополнить все то, о чем мы уже поговорили. Казалось, что и расстанемся мы сегодня на немой ноте, но одноклассница удивила меня. Перед тем как расстаться, я услышал от нее:

— Знаешь, удивительно, но ты изменился, очень сильно изменился с момента нашего первого разговора. Затем, там, на крыше нашего иллюзорного мира, ты был уже вторым человеком, который нес всякую чушь насчет того, чтобы стать доктором и вылечить человечество. А сегодня ты уже третий… Правда, нес ты все ту же чушь, но на этот раз… это было как-то иначе. Более уверенно, правдиво. До этого я не чувствовала ничего подобного, а вот сегодня, да… Сегодня в тебе были твердость и неотступность, которые и подкупили меня. И еще, знаешь, такое чувство, что наконец ты начал осознавать самого себя в этом мире.

— То есть, по-твоему, у меня появилось самосознание? — спросил я и получил утвердительный кивок в ответ. — В принципе, думаю, в этом есть смысл. В тот момент, когда человек находит свой собственный путь, он находит самосознание… но это не точно, — я засмеялся. — А насчет того, что я стану доктором… да, стану! Правда, тот халат, который мне придется примерить, своим цветом будет очень сильно отличаться от того, который обычно принято видеть на тех, кто занимается спасением жизней, — я улыбнулся. — Но об этом мы поговорим потом… в будущем! И поверь, тебе понравится то, что ты услышишь! — я улыбнулся еще сильнее, прекрасно понимая, что с этого момента я должен убеждать себя так, чтобы и другие верили любому моему слову! Я обязан говорить с людьми так, чтобы у них не возникало никаких других вариантов, кроме как поверить в услышанное.

— Мы ещё посмотрим, кому что понравится, — фыркнула она. — Как бы то ни было, мне хочется верить в то, что ты не окажешься пустышкой. — Истина развернулась и пошла в сторону своего дома, но прежде чем уйти окончательно повернулась, чтобы сказать мне следующее: — С нетерпением буду ждать твоего приглашения на знакомство с командой разрабов! — и она ушла, оставив меня одного наедине с мыслями, которых было не так много, потому что все самое важное уже произошло. По причине того, что все важные слова уже были произнесены!

И единственное, что мне теперь оставалось — придерживаться занятой позиции и придуманного плана.

«Что ж, теперь мне необходимо озадачиться тем, куда податься. Теперь я должен выбрать себе призвание, которое приблизит меня к политической арене чуть больше, чем сейчас! Теперь я должен отказаться от музыки, от занятий художественными искусствами, потому что с этого момента они мне ни к чему, а вот психология и актерское мастерство мне понадобятся! Причём в самое ближайшее время. Также желательно начать изучать приемы политического противостояния и игры, особенно игры, и с точки зрения их проведения, и с точки зрения участия в них, как осознанного персонажа, а не болванки, что перемещается от одной точки к другой. И последнее, скорее всего, окажется самым сложным в реализации занятием! Ведь игра имеет свойство затягивать в себя, с помощью вовлечённости отрубая в голове такой механизм как «самоидентификация». А мне придётся всегда оставаться в роли самого себя…» — думал я по пути домой и таким образом коротал время, которого пусть и было много, но так мне только казалось.

— С тобой все хорошо? — с порога поинтересовалась Исида, что сидела на диване и пила чай. — Ты опять затягиваешь со своими прогулками и заставляешь меня нервничать! Собственно, поэтому я и не сплю. Сижу тут, пью чай, не считая количества кружек, и жду тебя, чтобы спросить: с тобой все хорошо?

Я понимал её чувства. Я мог, пускай частично, пропустить через призму своего восприятия все то, что чувствовала мама, понять её переживания и интерес к тому, что творилось у меня внутри. Я сказал ей: «Да. Все хорошо!.. теперь все хорошо…» и увидел, как на её лице появилось несколько морщин, которых я прежде не замечал. Они были достаточно глубокими и вызваны были не столько возрастом, сколько мимикой, и от этого мне стало не по себе.

«Да… я виноват в том, что ты теряешь свою красоту раньше, чем могла бы… и я буду виновен во многом другом», — подумал я, направившись в сторону кухни.

— Да, мама, все нормально. Прогулялся немного. Самую малость проветрил голову. Выбросил большое количество мусора из себя, из своей души, и теперь могу сказать, что я готов к чему угодно! — сказал я, доставая кружку из серванта. — Знаешь, ведь я всегда думал о том, что должен делать так, как делать правильно, как это нарисовано в рамках какого-то идеала. В диапазоне изначально утопического государства! Но я ошибался, ведь идеала нет даже здесь. И отсутствие обуславливается как минимум наличием смерти. Обычной, ранящей, заставляющей задуматься над жизнью, — говорил я, подходя поближе. — Не спрашивай, пожалуйста, почему я обо всем об этом думал. Просто так получилось, — сказал я, ставя кружку с налитым на чайные листья кипятком.