Страница 223 из 329
— Не надо унижаться перед этим, — сказал мой лучший враг, которого я и увидел первым на этой уютной кухне, — вообще ничего не надо говорить на счет того, что было, а чего не было, — сейчас он выглядел куда адекватнее, чем обычно. — Думаю, инопланетный гость сам способен решить как он поступит, а унижаться и просить о том, как поступить лучше… не достойно, — парень держался так, как никогда прежде, и это не могло не удивить на почве того разговора, который был у нас накануне. — А поскольку за мной уже слишком много всего такого… недостойного… то если нас и выпрут отсюда, то пусть хотя бы это будет сделано по всем правилам, а не потому, что мы очень сильно попросили, над нами сжалились и оставили, — сказал он, и эта его мысль мне понравилась, потому что была совершенно правильной с точки зрения гордости.
Я послушал и сел за стол, где специально для меня была поставлена чашка с чаем. Я посмотрел на сидящих за столом. Отпил немного и подумал над тем, что чай очень не плох и у обитателей этого дома определенно есть вкус к хорошим горячим напиткам. Я сделал еще один глоток и поставил чашку на полированную поверхность, после чего еще раз посмотрел на сидящих за столом. В голове при этом было столько мыслей, что все и каждая сражались друг с дружкой за право быть высказанной первой. Однако разговор в итоге начал не я, а продолжил тот, кто и до этого держал слово.
— Почему я притащил тебя сюда, к нам в дом? Вот об этом ты точно хочешь спросить, и вот это ты точно хочешь знать, — сказал мой самый лучший враг. — Все очень просто… эм… Я сначала вырубил тебя и ушел, но потом чувство порядочности заставило меня вернуться и посмотреть, как ты там… И примерно через полчаса я пришел и увидел, как ты продолжаешь обнимать асфальт и водить своей щекой по щеке земли, — говорил он с какой-то отдельной любовью к каждому слову о тех моментах, когда я пребывал в нокдауне. — Я подошел, посмотрел на это и решил, что если тебя кто-нибудь найдет в подобном состоянии, то ничем хорошим это на закончится ни для тебя, ни для твоих близких, ни для меня… и так далее и тому подобное… эм… Короче, я, когда вернулся и увидел тебя, понял, что открыл ящик Пандоры и решил, что это не дело, это не круто, и единственный способ хоть как-то разгрести случившееся — забрать тебя на своем горбу до дома, и уже потом, когда ты вернешься в сознание, обо всем поговорить. Только на сей раз спокойно.
Он посмотрел на меня с какой-то непонятной мне надеждой. Мой лучший враг посмотрел на меня так, словно до этого момента я всегда только и делал, что провоцировал его на какие-то действия или слова и так, будто бы в том, что я очнулся в его доме, тоже виноват я! И подобный взгляд мне показался странным, но я сдержался, чтобы ничего не сказать по этому поводу. Поэтому вместо провокационных вопросов или откровенного издевательства над ним, я спросил:
— Ладно… хорошо… и что ты хочешь? Как ты видишь реализацию того разгребания, о котором сказал?
После моего вопроса воцарилась такая неловкая затяжная пауза, в которой никто не знал о том, что можно говорить, а чего лучше не произносить вслух. Родители моего лучшего врага переглядывались, таким образом поддерживая какой-то внутренний диалог, доступный только им двоим, и такой уровень понимания вызывал умиление и радость. Я наблюдал за ними и понимал, что каждому из них достаточно напрячь веки, или лоб, или брови, чтобы второй прекрасно понял вопрос и такими же методами дал ответ. Это было удивительно, мило и приятно. Что же касается одноклассника, он просто молча наблюдал за мной, и по тому, как зрачки метались из стороны в сторону было понятно, что он находится в поисках правильных слов и борется даже не с самим собой, а со своей человечностью, которая, по моим представлениям, категорически против тех мыслей, что поселились в голове парня.
— Так вот… кхм… — сказал он. — М-да… в общем… — я видел то, как мой лучший враг собирается с мыслями и с силами, чтобы сказать, как мне тогда казалось, что-то умное и разумное. — У меня есть следующее предложение… и заключается оно в том, чтобы… эм… забыть наши разногласия… эм… помириться, короче.
Услышанное ввело меня в ступор, но мне понравилось то, что он сказал, хотя бы потому, что он смог это сделать! Парень смог собраться с силами, поломать свою гордыню и предложить мир, после столько лет золотой войны! И я даже хотел было согласиться с его предложением, но одноклассник продолжал вещать, и вот то следующее, что было предложено им, ввело меня в состояние, близкое к бешенству, буквально выжав из меня концентрат из непонимания и несогласия. Парень сказал:
— Что касается Истины… предлагаю устроить между нами что-то вроде спора… или соревнования… итогом и призом которого будет Истина. Победитель забирает все, а проигравший забывает о любых поползновениях в сторону к этой девушке. Что скажешь?!
— Что я скажу? — моему возмущению не было предела. — Что я скажу на твое предложение о том, чтобы сделать Истину главным призом… ты вот об этом спрашиваешь? — я смотрел на то, как мой лучший враг согласно кивает и делает это с чувством собственного достоинства. — То есть ты считаешь это нормальным, да? Приравнять Истину к какому-то предмету, совершенно положив свой прибор на её личность… на мнение и прочее… так получается?! — спросил я, с трудом сдерживая негодование. — И если первая часть твоей кряхтящей речи мне действительно понравилась, и я был готов пересмотреть наши с тобой отношения в сторону дружеских, то вторая часть, друже, ну хоть убей! Вторая часть — дерьмо! Просто морально-этический выкидыш, с которым я никак не могу согласиться! Который, буквально, заставляет меня спросить у тебя: ау! Что в твоей-то голове происходит, что ты такую чушь продуцируешь в своих мозгах, а?! — в итоге взорвался я.
Сидящие за столом хозяева дома уставились на меня так, словно я был одержим древней темной силой и будто бы я парил под потолком, сверкая молниями из глаз… Хотя, по правде говоря, именно этого мне и хотелось! Я не понимал ни смысла того предложения, которое мне кинул мой лучший враг, ни того, насколько ограниченным необходимо быть, чтобы предложить подобное! Вдобавок ко всему, я заключил для себя окончательно, что этот человек мне крайне неприятен и мнение о нем не подвергнется переосмыслению… Я почувствовал, как моя персональная человечность относительно одноклассника перелилась через край, и от этого стало очень и очень неприятно… От этого мне захотелось принять горячий душ и твёрдой мочалкой долго скрести тело в попытке избавиться от собственной человечности, выявленной презрением пускай к одному представителю расы, но тому, кого я не смогу преобразовать в масштабах моей задачи… кого я не захочу преобразовывать… кого проще поставить лицом к стене и закончить все по-быстрому… несколькими выстрелами.
— Мне пора, — быстро сказал я и наконец внимательно осмотрел кухню в поиске двери в любую другую комнату или чёрного хода прямиком на улицу, — дальнейший разговор не имеет никакого смысла, а твой поступок… я имею в виду нападение в спину с последующим… Это нельзя назвать похищением, но и спасением это не является, — я забуксовал на этих словах, но длилось это недолго. — Короче, этот поступок, он нейтрален, путь даже и подразумевал под собой умысел пообщаться со мной и попытку договориться о споре, соревновании, пари, поставив на кон Истину так, словно она какой-то предмет или что-то из «Глобал» и Синтети… Что именно, не имеет значения тут, но чем можно будет воспользоваться там, — я ткнул пальцем в направлении нашего неба, — опять же, как инструментом или вещью! Мерзость! — сказал я и с трудом сдержался, чтобы не выругаться так, как это иногда мог сделать Бей Олденвуд Грей и как это делала Хлоя во время жёстких игровых сессий в сложнейших играх с отключенным обезболиванием.