Инкубаториум Киборгвилля

Я зашел в кабинет старого друга и студента доктора Бея Олденвуда Грея, и он посмотрел на меня со сдержанным любопытством. Я понял, что он заинтригован продолжением вчерашней темы. Я зашел и сказал:

— Джонсон… я думаю, что должен попросить прощения за свое вчерашнее поведение. Оно было недостойным… неправильным.

Он окинул меня оценивающим взглядом, молча кивнул и всем своим видом попросил выйти, но у меня было несколько вопросов к нему, в связи с этим я продолжил говорить.

— Скажи, Джонсон, что такое человечность? — и вот этот вопрос привлек гораздо больше внимания, нежели мои извинения. Наш главный доктор отодвинул от себя огромное количество бумаг и посмотрел в мою сторону. Я понимал, что он не видит меня… скорее, мой силуэт, но смотрел он так, словно мог рассмотреть каждую пору на моем лице. Джонсон буквально изучал каждый сантиметр меня, и только после того, как насытился знаниями, начал отвечать.

— Что такое человечность? — повторил Джонсон. — Человечность можно рассматривать как многогранник, поэтому я могу назвать человечность сложной фигурой с огромным количеством граней и большим числом разнообразных форм, причём форма человечности постоянно преобразуется. Она нестабильная и находится в постоянном поиске баланса, — он пытался лукавить, и я это прекрасно видел, хотя бы потому, что Джонсон не особо стеснялся своей лукавости. — Думаю, этого достаточно, — сказал он. — В связи с чем такое любопытство к моему мнению?

Он посмотрел на меня так, как я вчера посмотрел на Истину. Этот взгляд я буквально почувствовал на своей коже, и от него стало паскудно и неприятно, в связи с чем я быстро продолжил этот разговор, сказав:

— То есть вчерашнее мое поведение можно считать одной гранью фигуры под названием человечность? — чем вызвал неоднозначный смех у собеседника, окончательно вырывая его из коротких, но очень цепких пальчиков монстра по имени «полная заинтересованность в рабочем процессе».

— Так, малой, чего ты хочешь? — спросил Джонсон. — Ты испытываешь чувство стыда за вчерашнее? Ну, ничего, бывает, проехали! — хмыкнул он. — Если ты чувствуешь вину перед своей подружкой, то не парься! Мне совершенно насрать, если она слышала или понимала то, о чем мы говорим! — он хмыкнул ещё раз. — Вот если она начнёт гомозить, тада да! Тогда я проявлю интерес к ней посредством доносика, но… это моя работа, увы! — он ещё раз хмыкнул. — Если ты хочешь поговорить… рано нам с тобой общаться, — сказал он, и я почувствовал то, как высоко он ставит себя и то, насколько он не считается со мной, — но ты не подумай, малой, я говорю об этом не просто так, — он улыбнулся, — можешь считать подобное пренебрежение к себе частью наследства старого психопата, которого ты называл «дедушка»! — услышанное смутило меня, но я не стал перебивать, решив дослушать до конца. — Так что дорасти сначала до определённой черты, чтобы я смог преподать тебе очередной урок. Не самый последний, но один из важнейших в твоей жизни! — в его глазах появилась мудрость, которой я раньше не замечал. — И я понимаю, почему старик доверил мне подобное.

Вот теперь я не смог сдержаться и спросил:

— Почему?! И что именно он тебе доверил?!

— Всему своё время, малой! Всему своё время!.. А пока что скажи мне вот о чем… Ты спросил у меня о том, что такое человечность, так? — и я кивнул в ответ. — А как ты сам понимаешь то, о чем спросил у меня? — он улыбнулся так, что мое сердце сжалось.

— Человечность — это… — сказал я и завис. — Человечность — это способность человека к… — а я не знал, как и с чем можно сравнить или как можно определить подобное явление. — А… а я не знаю, — и мне стало не по себе, потому что Истина, которая впервые использовала при мне этот термин, понимала, о чем говорит, а я никогда не задумывался о подобном.

«Неужели она знает о людях больше меня? Неужели в ней куда больше осознанности, чем во мне?! Неужели все те годы, которые я учился понимать людей, прошли напрасно и самая обычная девушка обладает уровнем эмпатии или осознанности, или и тем, и другим вместе, большим чем я?!» — подумал я и, видимо, что-то отразилось на моем лице, потому что Джонсон, усмехнувшись, сказал:

— Малой… смотри… все очень просто! Ты слишком много думаешь, а тут этого не требуется!

— Это как? — спросил я, совершенно не поняв того, о чем говорит доктор Джонсон. — В смысле: «слишком много думаю»? Ты хочешь сказать, что я должен произнести какое-то определение так, как я его воспринимаю? Ты подразумеваешь, что все настолько просто?! — возмутился я и увидел согласный кивок. — В таком случае… человечность — это скопление всего дерьма и мёда, из которого состоит человек, его мысли и помыслы, — сказал я с обидой в голосе.

Реакция Джонсона на мои слова была мне непонятной. Он начал аплодировать. Мое лицо искривилось. Я так и хотел спросить: «И что это значит?!», но по какой-то причине не мог. Было такое чувство, что доктор должен самостоятельно уловить мои мысли.

— Лучше и не скажешь! — в итоге прокомментировал он свои действия. — А теперь скажи мне вот о чем, — сказал он. — А сколько в тебе человечности? — он улыбнулся. — Чего в тебе больше: дерьма или мёда? — нижнее веко одного глаза сильно поднялось, и выглядел он крайне странно. — Дело в том… малой… что твой ответ о человечности — это твое представление того самого многогранника, — сказал он, и мое лицо вновь сильно перекосило. — Как бы тебе объяснить-то так… эм… тут дело в самосознании. В том, как ты относишься к себе, в том, каким образом ты осознаешь самого себя в окружающей тебя действительности и в том, какими чертами ты сам себя наделяешь, — сказал он, а я зацепился за слово «самосознание». — Так вот, человечность, она у каждого своя, но в тот же самый миг у человечества есть общая человечность, и, допустим, если взять одного… эм… человека, — он ругнулся, — слишком много слова «человек» и однокоренных… Короче, если взять одного индивида, то у него свое представление о себе и об окружающих, и в частном случае — это одна форма, а в совокупности — это многогранник, — он хмыкнул. — Какое-то запутанное объяснение получилось… хм… как-то я не был готов к подобному разжевыванию.

— Глупость какая-то, — смутился я. — Любой обладает самосознанием. Ведь у любого есть желания, цели и мотивы, у каждого из нас есть понимание самого себя. Я думаю, ты неправильно понимаешь, а главное, ещё и неправильно трактуешь это понятие! — усмехнулся я, смотря на улыбающегося Джонсона. — И? Чего ты скалишься-то? Ещё скажи, что я не прав! Скажи, что я что-то не понял! Или не до конца понял… Хотя из твоего объяснения что-то понять… нужно филигранно чувствовать и улавливать мысли, чтобы понять то, что ты втираешь.

Теперь уже смутился Джонсон, после чего сказал:

— Последнее может быть правдой, потому что я, к сожалению, слишком сильно ненавижу людей, чтобы грамотно объяснять свои мысли. Я слишком сильно дистанцируюсь от людей, чтобы у меня было хоть какое-то желание общаться с людьми! И, кстати, вот это мое самосознание. Я прекрасно понимаю, что именно я делаю. Знаю причины, осознаю последствия и ни единой капли не жалею из-за сделанного выбора. Мне так удобнее, проще и интереснее. Мне не нужны люди, окружение и прочее, чтобы быть счастливым, и это место… я имею в виду эту работу… это место идеально мне подходит. Мое самосознание в этом мире находится в совершенной гармонии с пониманием того, что выбранный мной путь совершенно подходит мне и только мне. Кстати, это можно считать гранью моей человечности. Я имею в виду, такое совершенно своеобразное аскетство.

— И как все это связано между собой?! Я не понимаю! — сказал я и поймал на себе крайне недовольный и в то же время озадаченный взгляд Джонсона. — И при чём тут, как ты сказал, осознанный выбор? Не вижу ничего общего или просто не могу проследить причинности… мне все, сказанное тобой сейчас кажется натуральной глупостью! И так будет до того момента, пока ты не приведёшь мне нормальные доводы, чтобы доказать мне обратное,… то есть отсутствие какой бы то ни было глупости в тобой сказанном, — сказал я, наблюдая за тем, как Джонсон все больше хмурится, все меньше улыбается и морально готовится к монологу. Я видел, насколько ему не хочется вдаваться в полемику и насколько он считает нужным закончить этот разговор сейчас, чтобы не возвращаться к нему в ближайшем или просто будущем.