Страница 214 из 329
— Поэтому… я, как представитель тех, кто смог всплыть, сначала как кусок, — он откашлялся, после чего нанес удар, который я успешно заблокировал, — а потом, полностью очистившись и начав познавать не только мир вокруг, но и самого себя внутрь, — он нанес еще один удар, от которого я просто уклонился, — я могу сказать тебе о том, что боль гораздо страшнее тогда, когда о ней кто-то написал! Когда её кто-то придумал и изложив в словах! — он сделал сильный выпад ногой и попал по мне, заставив проскользить несколько метров назад. — Боль гораздо страшнее тогда, когда ты её начинаешь представлять! Все остальное преодолимо! Все остальное скрывается в твоей голове! А в тех случаях, когда стартовая точка располагается чуть ли не в середине общей беговой дистанции, остается лишь работать, работать и работать, просто не обращая внимания на боль! Какой бы таковая ни была! Так что, сынок! — он подошел вплотную, и я приготовился к следующему удару. — Старикан был крутым! Во всех смыслах и понятиях! И он вложил во всех нас столько времени, сколько смог, сколько мог бы подарить своим детям и внукам! Он подарил нам остатки своей жизни! Ты понимаешь?! И мы все должны быть достойными его выбора и ни в коем случае не должны предать его ставку! — и тут отец обнял меня.
Меня холодным потом прошибло. Я вспомнил слова родительницы: «Живи достойно и в достатке», и внутри больше не осталось ни единой капли той боли, которая копилась во мне несколько последних месяцев. Внутри вообще ничего не осталось, кроме этих её слов! Я просто стоял и не знал, что делать дальше. А потом не я, что-то гораздо сильнее и больше меня подняло мои руки, и я обнял отца. Спустя несколько секунд он отстранил меня и так, на вытянутых руках, держа ладони на моих плечах, он простоял несколько секунд, после чего спросил:
— Ну что, давай закончим эту битву на равных и покинем место ультимативной дуэли, после чего вернёмся домой, где тебя все любят и ждут, а? Что скажешь? — и я согласно кивнул, после чего мы разошлись на несколько метров. — Ну что, сынок, готов к тому, чтобы знатно подраться? Покажи мне все, на что способен! Я хочу поучаствовать в шикарнейшем спарринге, раз так случилось, что мы стоим в противоположных сторонах друг от друга! — усмехнулся Уилл, и я согласно кивнул, после чего улыбнулся, а отец задорно рассмеялся мне в ответ.
Мы сошлись в битве. В знатной, прекрасной кулачной битве, которая длилась пускай не так долго, но в которой ни я, ни он не уступали друг другу и бились так, будто бы это последний раз. Уже без боли, без страданий, без слов и размышлений о том, что такое жизнь и судьба, без сложных моральных вопросов, которые желательно разрешить здесь и сейчас!
И в итоге мы оба оказались и победителями, и проигравшими, отправив друг друга в нокаут и завершив это противостояние… Мы оба покинули игру, а после встретились на первом этаже за столом.
Исида и Амара при этом неодобрительно посмотрели на наши покорёженные лица, на которых буквально светились обширные синие-зелёные синяки с отблеском желтого цвета. Вандая же улыбнулась и сказала, что после ужина сходит к Джонсону и возьмёт полюбившуюся мазь от синяков, а я подумал, что завтра тоже обязательно схожу к студенту доктора Бея и попрошу у того прощения за устроенную сегодня истерику. Я понял, что мое поведение было омерзительным и недостойным ни жизни, дарованной мне родительницей, ни жизни, которую посвятил мне старый экспериментатор, ни жизней Исиды и Уилла, которые согласились стать моим родителями.
После ужина я привел себя в порядок. Впервые за последнее время я чувствовал себя так, как должен был чувствовать себя всегда, и мне это нравилось. Потом Вандая принесла мне и Уиллу мазь, способную убрать синяки с наших лиц, и это тоже было хорошо. Это говорило о том, что завтра утром я пойду в школу с нормальным, а не разбитым ко всем чертям лицом… или хотя бы не настолько разбитым, каким оно было сейчас. Еще мне очень хотелось узнать у Вандаи, говорил ли что-нибудь Джонсон о моем сегодняшнем появлении у него в кабинете, но я решил, что это тот самый случай, когда лучше промолчать. Я думал: «Если Вандая сама ни о чем не пытается заговорить, значит, ничего не знает, и та ситуация, которая сложилась сегодняшним днем, останется между нами… тремя… а если я сам спрошу и окажется, что она ничего не знала, таким образом я сам спровоцирую на некоторое количество логичных вопросов, на которые не хотелось бы отвечать, которые хотелось бы завтра разрешить самостоятельно, уже на трезвую голову… с мыслями, не отравленными болью».
* * *
Утро наступило быстро. Все тело болело не только после битвы с отцом, но и до сих пор страдало от моих падений, совершившихся в состоянии полнейшего опьянения. Это не радовало, но это было моей платой не только за беспечность, но и за величайшую глупость, которую я только мог допустить. Это было моей расплатой за слабость, которую я впустил в свое сердце, и все происходящее воспринималось не то чтобы адекватно, а просто как должное. Но, несмотря на это, в голове уже был выстроен план, согласно которому я хотел извиниться перед Джонсоном и поблагодарить его за его мудрость и взрослость! А еще… еще я хотел пообщаться с Истиной и расставить все точки над «i», которых вчера набралось слишком много… которые возникли сами собой из-за проявленного ей любопытства ко мне.
Уже после уроков я попросил Истину подойти, чтобы поговорить. Все одноклассники как один отреагировали вопросом: «Чего?!», но никто не посмел вмешаться. Тогда и там я спросил у Истины: «Слушай… а ты не хотела бы составить мне компанию в прогулке до больничного здания? У меня есть к тебе разговор… пока будем идти, можем обо всем поговорить» и она согласилась, от чего нутро обожгло приятным теплом, которого было много и которое обволакивало сердце.
Уже потом, встретившись у здания школы, она спросила у меня: «И о чем ты хочешь поговорить со мной?» — сегодня её отношение ко мне граничило с безразличием и сдержанным любопытством. То есть ей как бы и все равно было, и в то же время любопытно узнать, что же сегодня выкину я — вчерашний, не совсем уравновешенный юнец.
— Я надеюсь, ты не будешь просить прощения за вчерашнее?.. — пренебрежительно фыркнула она до того, как я успел что-то ответить.
От этих слов одна моя бровь подпрыгнула на середину лба. Такая реакция обрадовала Истину, и она тут же отреагировала словами:
— Ну что ж, тогда послушаем, о чем ты хочешь поговорить! — на её лице появилась светлая настоящая улыбка.
— Просить прощения, я, конечно, буду… — сказал я, и Истина заметно напряглась. — Но не у тебя, — мимические морщины сменили друг дружку, и теперь на её лице читалось замешательство. — Ладно, пойдём… я все объясню, — я махнул ей рукой, приглашая проследовать, и она неуверенно сделала несколько первых шагов, стараясь держаться чуть в стороне от меня. — В любом случае, прежде чем начать, думаю, нам надо избавиться от лишних ушей и глаз, которых слишком много, — сказал я потихоньку, намекая на любопытных, что следовали за нами по пятам. — Как думаешь, что лучше сделать: заглумить их до утомления, чтобы был потерян любой интерес к нашему разговору, или просто убежать? — спросил я, прекрасно понимая, что преследователи не настолько близко к нам, чтобы слышать наш разговор, что им необходимо подобраться поближе, и только после этого, чуть позже, когда они будут уверены в том, что их никто не видит, появится возможность начать слушать наш разговор.
Истина улыбнулась в ответ на мой вопрос. Мне даже показалось, что чего-то подобного она и ожидала от меня… словно девушка тоже видела… или чувствовала, что за нами следят, и ждала того, что же я сделаю или как себя поведу в такой ситуации, и была довольна.