Инкубаториум Киборгвилля

Я сделал несколько шагов по направлению к раковине, чтобы открыть ящик под ней и выкинуть в специальный контейнер для пластика и целлофана пакет, но понял, что все не так-то просто и только что выпитое бьет тревогу, стремительно поднимаясь наверх и стремясь покинуть мое нутро.

«Нет-нет-нет!» — все, о чем успел подумать я, после чего рефлекторно наклонился над раковиной.

Изо рта прыснул водопад, из глаз потекли два тоненьких соленых ручейка… От боли в шее и в запястьях начала болеть голова, желая не отставать от того состояния, в котором находились остальные части единого организма. Горло тоже чувствовало себя не ахти из-за мотания туда-сюда холодного потока жидкости.

«Какой же ты глупец! — ругал я сам себя. — И после этого ты готов считать и называть себя разумным существом, наполненным сознанием и самосознанием до краев?!» — я стоял, склонившись над раковиной и пытался пошевелить рукой, чтобы открыть кран и смыть всю ту мерзость, которая покинула меня — кусок девиации, принявший не только одушевлённую, но еще и человеческую форму.

— Давай, тело, переставай болеть и начинай двигаться! Давай, тело! Мы должны все убрать до того, как это кто-то заметит, — тихо шептал я сквозь слезы, которые упорно не хотели останавливаться.

— Ну, да… давай, начинай двигаться… начинай делать уборку… только для начала ты себя хоть немного приведи в порядок, потому что выглядишь, вот честно, откровенно плохо, — это был голос Уилла, который появился за спиной, и от которого душа дистанцировалась в пятки. — Плюс, советую не затягивать с тем, чтобы отмыть голову. Конечно, сейчас, может быть, ничего и не произойдет, но личная рвота — это не самая лучшая вещь для укладки волос. Конечно, очень много лет назад приверженцы панк-музыки и стиля жизни вытворяли нечто подобное и ставили себе ирокезы, но мы-то живем сейчас в более цивилизованном обществе, нежели оно было сотни лет назад, — я услышал, как отец хмыкнул у меня за спиной, — так что, Неон, мой тебе совет, не затягивай то, что можешь уже сделать, иначе дальше будет хуже… Не, дальше в любом случае будет хуже! — он хмыкнул еще раз, но, несмотря на это, его голос был спокойным и негромким. — Но хуже будет не от меня… Я не имею права наезжать на тебя хотя бы потому, что в твоем возрасте тоже исполнял подобные кульбиты, а вот Исида… Знаешь, ей крайне не понравилось то, что она увидела сегодня ночью, так что готовься к взбучке, мой дорогой, — он хмыкнул в третий раз, после чего подошёл поближе. — И я хотел бы тебе помочь все убрать, и я хотел бы тебе помочь подняться, но, сыночек, ты должен сделать это самостоятельно, чтобы на будущее понимать последствия… — я почувствовал его взгляд на себе. — Я надеюсь. ты понял, что «подняться» в данном контексте носит некоторый метафорический подтекст, ибо ты и так сейчас стоишь на своих двоих, — он положил мне руку на спину, в область между лопатками, и я почувствовал тепло его ладони.

Оно проникло сквозь кожу, прошло через все наполнители меня, которые только есть в моем теле, и остановилось где-то по центру. Вместе с этим, вся та тяжесть, которая буквально утаскивала меня на дно, начала испаряться. Это было чем-то очень странным, непонятным, но не болезненным. Я бы даже сказал, что это было чем-то поистине приятным… тем, что помогло мне распрямиться и не оборачиваясь сказать:

— Спасибо, отец… ты сказал то, что должен был…

— Кстати, Вандая тоже не станет убирать все то, что ты тут накрошил да расплескал. А все это, между прочим, сильно озонирует воздух, — сказал он, и я услышал откровенный смех в его голосе. — Так что, парень, булки не расслабляй и начинай шевелиться!.. Если вчера было много «хорошо», то сегодня, согласно теории компенсации, будет много «плохо», и твоё начинает воплощаться в жизнь с этой секунды.

Голос отца вновь преобразовался и с глумливо веселого стал серьёзным и прямолинейным. Я сразу понял, что дальнейшего моего такого расслабленного состояния никто терпеть не станет и пришло время работы над своими же ошибками. Кивнул, развернулся и быстрым шагом пошёл на второй этаж. Идти было непросто. Меня штормило из стороны в сторону. Буквально кидало от стены к стене, и все время своего вальяжного шествия я надеялся, что не упаду. Особенно сильно это чувство ударило по моим мозгам тогда, когда непослушное тело повело в сторону перил, когда я поднимался на второй этаж. Это произошло на достаточно немалой скорости, и если бы не хорошо сработавшие рефлексы, то меня перевалило бы через не столь высокое ограждение и, скорее всего, я полетел бы вниз головой, навстречу холодному и жесткому полу.

Уилл это тоже увидел. Он дернулся мне на помощь и даже успел пролететь несколько метров до лестницы, но потом, увидев, как я самостоятельно схватился обеими руками за перила, остановился и с облегчением выдохнул. В этот момент я почувствовал, насколько сильно болит моя шея, и что шевелить головой из стороны в сторону не только неприятно, но еще и достаточно затруднительно. Меня это сильно смутило, и в голове появилась мысль: «Надо зайти к Джонсону… пусть посмотрит, что там у меня…» При этом та боль, которая прострелила в шею, затмила ту, которая также присутствовала и в запястьях.

Не без труда поднявшись на второй этаж, я смог попасть в душ. Открыл кран, настроил воду на самую любимую температуру. Снял с себя всю одежду, которая оказалась изрядно грязной и которую хотелось просто сжечь, не оставив ни единого напоминания об этом позоре.

Попав под горячую воду, которая тонкими струйками стекала из душа, я почувствовал, как тело стало неимоверно тяжелым… как руки и ноги обзавелись свинцовыми грузиками и напрочь отказались повиноваться воле разума. А еще, когда я с головой встал под душ, пришло то чувство, которое вчера не давало мне спокойно дойти до дома… которое опрокидывало и несколько раз заставило преодолеть несколько метров… в смысле, несколько сотен метров ползком.

На скорую руку искупавшись и почувствовав свою никчемность, я вышел из душа, укутанный в полотенце, добежал до своей комнаты, быстро надел свежее и чистое, после чего также быстрым и тихим бегом спустился на первый этаж. Пока что здесь никого не было, и это не могло не радовать, хотя меч возмездия в лице расстроенной мамы по-прежнему висел над моей шеей. Понимая, что надо как можно быстрее навести порядок, я начал шуршать. Это было не просто, учитывая общее состояние, а еще голова постепенно начала болеть, и вот это уже не радовало, совсем.

Пришлось потратить немного времени на поиски тряпки и ведра. Тогда, потихоньку, но быстро передвигаясь по дому, я думал: «Да ну что ж такое-то?! Надо почаще принимать участие в делах семейных и хотя бы иногда помогать Вандае делать уборку… Если бы я знал о том, где что лежит, уже был бы на полпути к тому, чтобы все было закончено, а так… нерациональная трата столь ценного ресурса… нескольких ресурсов… то есть: сил, нервов, времени и, возможно, наличия если не хорошего, то нейтрального настроения у мамы».

Эти мысли буквально заставляли уши гореть. Это было неприятно… это говорило мне о крайней степени моего стыда перед тем, что я напился… в хлам… вдрызг… и в таком состоянии явился домой. Проще было бы остаться где-нибудь на улице и вернуться под утро, в крайне плачевном состоянии, но не оставить после себя того бардака, который сейчас островками красовался в главной зале нашего дома и который во всех красках рассказывал о моем вчерашнем состоянии, заставляя задаться, как мне казалось, следующими вопросами: по какому поводу было веселье или горе? Где и каким образом получилось достать такое количество алкоголя, чтобы закидаться до состояния, близкого к полной потере рассудка? С кем все это употреблялось? Откуда вообще в моей голове появилась столь странная идея, которая была реализована даже не на все сто процентов, а с полной самоотдачей?