Инкубаториум Киборгвилля

— У меня есть вопрос, — сказал Эй и словно выдвинулся в перед. — Скажи, Бей, что происходит в твоей жизни и где ты пропадаешь? Я не стану спрашивать о мальчике, мне хватило того намека, который сделал Тарли, но об остальном, хотя бы два слова! — на его лице появилась жалостливое выражение. Таким образом он выпрашивал информацию и был похож на большого, старого и очень доброго пса.

— Ой, брат, знаешь… не получится… — сказал Олденвуд Грей. — Не могу… государственная тайна. В полном объёме этого понятия. Вот и все… эм… единственное, что могу сказать… эм… я должен его воспитать, — дедушка улыбнулся. — Я должен его воспитать так, чтобы он изменил мир, — он смотрел на меня с надеждой, с верой и одновременно с этим, он смотрел на меня со свойственной родным людям нежностью. — Поэтому я признаюсь в том, что мы никак не связаны кровным родством… так же, как и его родители никак не связаны с ним этим же понятием…

Услышав это, я улетел, но всего на миллисекунду, из-за понимая важности фокусировки на том, что сейчас будет рассказывать старик.

— Но те люди, которые взяли на себя ответственность быть родителями Неона, они самые настоящие мама и папа! А его настоящая мать… она погибла спустя несколько минут после того, как подарила ему жизнь.

Доктор Бей посмотрел на меня. Я почувствовал его взгляд и взгляды его друзей, но не смог поднять головы и оторвать глаз от точки прямо под ногами. Сложилось такое впечатление, словно меня ударили ладонью чуть ниже затылка, но не по шее, где-то по центру между шеей и затылком. Причём приложили с такой силой, что внутри все содрогнулось от принятого импульса, а один из главных органов даже несколько раз отрикошетил от стенок коробочки, в которой хранился… В принципе, содрогнулись все органы во всем теле! Ударились о стенки в виде костей, связок, мышц! И даже сердце побилось внутри меня, а потом остановилось чуть в стороне от своего положенного места, заставив чувствовать постоянный ноющий в своей крайней степени дискомфорт и желание подвинуть на место.

— Ох-ре-неть! — медленно проговорил Эй, из чьих уст это звучало не просто внушительно, а даже заставило меня выйти из крутого пике, находясь в котором я спускался на дно внутреннего мира, в неизведанные и совершенно темные дали омута души. — Ох-ре-неть! — сказал он ещё раз, а я смог оторваться от точки под ногами и посмотрел на великана.

Оказалось, что я совершенно не заметил того, как он подошёл вплотную. Сейчас великан смотрел на меня. Глаза у меня были на мокром месте. Мне это было непонятным, потому что я сам был достаточно спокоен, несмотря ни на что. И тут я задумался: «Ведь это, наверное, не нормально», — мой мозг начал работать в режиме повышенной производительности и извлекать из недр памяти фрагменты фильмов и сериалов, которые я в втихомолку иногда смотрел, находясь в пространстве Синтети… между интересующими или во время интересующих меня лекций. Согласно этим воспоминаниям, я сделал анализ своего поведения и… пришел к выводу о том, что мое спокойствие совершенно нормальное, если отталкиваться от моего восприятия нормальности, а вот для окружающих людей из самой обычной жизни, подобное должно показаться чем-то странным, ужасным… откровенной дикостью.

Великан поднял меня за подмышки на уровень своего лица.

— Знаешь, мальчик… теперь у тебя огромная семья! И если вдруг случится так, что вот этот маньяк тебя обидит, тебе достаточно всего один раз сказать об этом, чтобы мы выбили из него всё… все плохие его мысли!

Эй улыбнулся, после чего крепко обнял меня. Такого я не ожидал от него и даже не знал, как отреагировать. Позади стоял Тарли, и я видел, как он улыбается. С легкой грустью, но при этом как очень светло.

— Бей… я надеюсь, что следующая встреча произойдет с полным составом твоей семьи, — сказал Тарли, положив свою руку на имплант.

К этому моменту великан поставил меня на землю и отошел на несколько шагов.

— Мы можем продолжать наш разговор, а можем закончить и отправиться на ужин, — сказал Эй. — Конечно, уверен, что нам есть что обсудить, особенно спустя столько лет, но что-то мне подсказывает, что у нас будет время ночью! А в четыре, в пять утра, будет совсем идеально… Сейчас же мы начинаем проявлять неуважение, так что, пойдемте… — он замахал руками, тем самым прерывая разговор и поторапливая нас туда, где шумели, бегали вокруг стола и общались члены собравшихся семей.

«Моя настоящая мать подарила мне жизнь и умерла?..» — думал я, не способный отпустить эту мысль. Не знаю, почему, но данный вопрос зациклился и весь последующий вечер возникал в голове, вне зависимости от контекста, заставляя желать разговора с экспериментатором.

«Покажите мне, какой она была!» — вот то, что я хотел потребовать от дедушки, прекрасно зная, что у него в любом случае есть эта информация.

Вместо этого мне пришлось подавить в себе своё любопытство, свои чувства… себя… Вместо этого мы пошли и присоединились к начинающемуся застолью, где веселились люди из состава трёх семей. Мы присоединились к ним, но внутри-то! Внутри бушевал огонь! Холодный огонь! Как бы парадоксально это ни было! И он не сжигал… он поглощал! Сначала быстро, как губка впитывает воду, а потом степенно, медленно, как в полный штиль пламя обращает в чёрную погнутую полосу спичку. Так я себя чувствовал весь вечер, наблюдая за тем, как дедушка постепенно напивался в сопровождении своих друзей, отвечая на большое количество совершенно глупых вопросов и пытаясь не отличаться от детей, что являлись внуками друзей экспериментатора… Все это было ужасно сложно, учитывая все то, о чем мне хотелось спросить.

Когда застолье закончилось, Вандая вместе со мной ушла в гостевой домик, рассчитанный на две семьи. Таким образом, мы с тетушкой-андроидом расположились в одной половине этого здания; для дедушки была отведена вторая половина, но тот не спешил присоединиться к нам, так как с головой ушел в воспоминания и ностальгию… так как он был занят своими друзьями! И я мог это понять… Более того, я прекрасно понимал, но мое внутреннее самоощущение требовало разговора. Причем, попытавшись задать некоторые вопросы Вандае, я получил крайне пространные ответы, которые выводили в никуда. Она искусно отбивалась от каждой моей попытки завязать разговор и… Вот. к примеру, если ребенок будет задавать один и тот же вопрос насчет какого-нибудь мультика, в котором людям или животным в какой-то момент будет причиняться боль… Вот если ребенок зациклится и начнет спрашивать: «А почему им больно? А им больно? Но ведь им же больно?», то единственным верным ответом будет: «А почему ты думаешь, что им больно?» Иные попытки объяснить что-то приведут к полному провалу и закономерному «почему?», что вновь и вновь будет приводить в первоначальную точку…

Так и тут, каждый раз, когда я пытался начать разговор о моей настоящей маме, Вандая уходила от ответа, вгоняя меня в тупик, на выход из которого я тратил много времени и в итоге в очередной раз пытался вбросить тему между строк уже в следующей беседе, но и там она отлавливала коварные мысли вывести на диалог и обрывала все непробиваемой стеной своей железной логики.

Ночь прошла в мучениях. Особенно тогда, когда я услышал возвращение дедушки. По звуку шагов я понял, что он не в том состоянии, чтобы разговаривать…

«Зачем, старик, ты сказал о моей маме… настоящей маме? Для чего ты подписал меня на такие мучения, зная, что я захочу узнать обо всем и сразу?! Или… почему ты не рассказал мне об этом раньше? Вчера, когда мы ехали за фаст-фудом? Или утром, в тот момент, перед тем как взял с меня слово о том, чтобы все вопросы касаемо меня я задам тогда, когда мы останемся наедине?! Неужели ты пытаешься преподать мне какой-то урок?!» — вот о чем мне пришлось думать до самого утра, не смыкая глаз, уставившись куда-то в пространство над головой.