Когда герои падают

— Я немедленно сниму его, если ты так одержим этим. — ее глаза, темно-серые с яркими серебряными пятнами и черными полосами, застыли от презрения.

Это не должно меня возбуждать. Ее язвительность, ее постоянная борьба против моей воли.

Я был человеком, привыкшим добиваться своего, и мне нравился такой путь.

Но в ней было что-то гипнотическое, холодное притяжение, подобное магнетизму полярных полюсов.

Несмотря на себя, я хотел увидеть, растает ли пресловутая ледяная королева под моим языком.

— Сделай это, — посмел я, наклонившись и мягко усмехнувшись ей в лицо. — Устрой нам всем шоу.

— Я бы предпочла быть голой перед всеми, чем чувствовать твои руки на себе на секунду дольше, чем необходимо, — практически выплюнула она.

— Будь моим гостем, — промурлыкал я, уже представляя ее длинное, тонкое тело без роскошной ткани, еще более красивое, обнаженное для моих глаз. — На самом деле.. — я убрал одну руку с ее бедра, другой обхватил  ее за поясницу, чтобы она оставалась неподвижной, и засунул поднятый указательный палец под тонкую лямку ее платья, медленно опуская его по ее плечу.

Это было молниеносным.

Едва ли заметное движение, скорее вибрация.

Но я почувствовал, как она прижалась ко мне за мгновение до того, как дернулась, наступив каблуком на мою ногу. Я отпустил ее с рычанием, которое перешло в громкий смех, когда я уставился на нее, задыхающуюся и смотрящую на меня в платье цвета греха.

— Это не смешно, Данте, — прошипела она, когда все вокруг повернулись и посмотрели, как я смеюсь над ней. На ее щеках появилось пятно от смущения. — Прекрати.

Я поднял руку, чтобы остановить ее, когда мой смех перешел в усмешку, а затем превратился в широкую улыбку, которую я ощутил на щеках.

— Развлечься, Елена, не преступление.

Она поджала эти идеально губы в форме бантика, как школьная учительница в сексуальном платье.

— Я могу лишиться лицензии за «развлечение», которое ты считаешь уместным.

Мое веселье исчезло, и я сделал тяжелый шаг к ней, радуясь, что она не вздрогнула, как обычно, когда я подходил к ней вот так. Это маленькая победа, но я бы сделал все, что мог, в битве против ненависти Елены ко мне и всему, что я олицетворял.

— У нас с тобой могут быть разные представления о морали, но уверен, что мне не нужно рассказывать тебе о концепции omertà (прим. Оме́рта (итал. omertà «взаимное укрывательство, круговая порука») — «кодекс чести» мафии, несодействие государству). Молчание между братьями святое дело.

— А я твой брат? — сухо спросила она, положив руки на бедра, принимая позу полную дерзости и огня.

Было здорово знать, что я могу заставить ледяную королеву возгораться.

Я весело ухмыльнулся, скользнув взглядом по ее изысканной фигуре.

— Не в этом платье. Но товарищ. Союзник. Нравится тебе эта ассоциация или нет, Елена, теперь ты адвокат Каморры. Кажется, ты знаешь только о недостатках этого соглашения, но может быть и много положительных моментов.

Не в силах сопротивляться, я провел большим пальцем по шелковой коже ее плеча.

Она отпрянула, но не раньше, чем я увидел мурашки на ее коже.

— Я не нуждаюсь в благодеянии от таких, как ты, — надменно сказала она, поправляя простую подвеску в странно провокационной манере, о которой она совершенно не подозревала. — Я хочу быть профессионалом, ничего больше.

— Ах, lottatrice (пер.с итал. «боец»), — драматично вздохнул я, взял бокал для вина из коллекции на столешнице и протянул ей. — Кажется, ты не понимаешь, что работаешь на меня сейчас. И я устанавливаю правила. Это моя игра, в которую ты должна играть.

— Я могу покинуть твою команду юристов. — предложила она.

Она пристально смотрела на меня, ее глаза цвета грозовых туч были темными и бушующими под ее нежными рыжеватыми бровями. Это должно было быть уродливое выражение, полное ненависти, но я видел только красоту ее лица под ним и сияющий огонь ее борьбы.

Я начал понимать тонкости ее характера, несмотря на все ее попытки оставаться в стороне. Поначалу Елену Ломбарди было сложно полюбить. Она была создана как произведение современного искусства, со всеми острыми углами, жесткими линиями и доминирующей чувствительностью; красивая и интригующая, но сложная для понимания. Только после дальнейшего размышления и тщательного изучения, воздействие ее красоты пронзало, это было такое же сложное чувство, как и то, что она была женщиной.

Я с нетерпением ждал продолжения изучения.

— Ты бы не стала. Успех для тебя слишком много значит, — заметил я, прислонившись спиной к столешнице и скрестив руки на груди.

Ее глаза опустились к выпуклостям мышц под тканью, прежде чем она смогла сдержать порыв.

— Кто бы говорил.

Я склонил голову.

— Стремление к успеху мотивирует меня, да. Не больше, чем стремление к счастью.

— Это одно и то же, — заключила она, пожав плечами, что было физическим выражением слова «да».

— Нет. Успех определяется обществом. Счастье определяется нашими сердцем и разумом. Я думаю, lottatrice (пер.с итал. «боец»), ты была бы намного счастливее, если бы научилась ценить последнее.

— Не называй меня так и не поучай меня, капо. Ты не можешь давать мне советы.

— Не могу? — я широко раскрыл руки, показывая на шумную вечеринку вокруг нас. — Я успешный бизнесмен с влиятельными друзьями, которые поддерживают меня, даже когда меня судят за убийство.

— Успех, — возразила она, подняв руку, показывая мне свой красный маникюр, пока пересчитывала. — Роскошная квартира, возможно, несколько нелепых спортивных автомобилей, достаточно денег, чтобы подкупить этих могущественных «друзей», чтобы они не видели твоих проступков. — она приподняла бровь. — Ты хочешь, чтобы я еще назвала тебя лицемером?

Я засмеялся, наконец-то повеселившись на собственной вечеринке, и это было от рук самой необычной женщины, которую я когда-либо встречал.

— Кто смешит моего сына? — сказал Торе, подошел ко мне, хлопнув меня по плечу.

Я завороженно наблюдал, как изменилось поведение Елены. Ее ощетинившаяся враждебная энергия остыла, черты лица расслабились, выражая вежливый интерес, и даже ее поза изменилась, вес распределялся равномерно, а плечи напряженно откинулись назад.

Она слегка улыбнулась единственному мужчине, которого я считал своим отцом, и протянула ему руку.

— Рада официально познакомиться с вами, мистер Сальваторе. Я Елена Ломбарди, один из адвокатов Эдварда.

Я закатил глаза, увидев, что она намеренно использовала мое старое имя, но Торе только рассмеялся и взял ее тонкую руку между своими, включив свое обаяние.

То же самое очарование, которое соблазнило маму Елены на роман. Судя по безмятежному приветствию Елены, можно было с уверенностью предположить, что она понятия не имела, что разговаривает с отцом двух своих младших брата и сестры.

— Ты намного больше, чем адвокат Данте, — говорил Торе, похлопывая ее по руке. — Можно сказать, что мы старые друзья семьи. Зови меня, пожалуйста, Торе.

В ее глазах мелькнуло что-то темное, но губы пластично сложились в подобие улыбки.

— Если хотите. Конечно, я наслышана о вас с детства.

В этом предложении было что-то такое, что, казалось, прозвучало эхом так же смело, как если бы оно было произнесено.

Вы были организатором кошмаров в моей юности.

Конечно, она не знала, что, когда Торе приехал в Неаполь спустя годы после своего романа с Каприз, он был потрясен не меньше других, обнаружив в ее доме детей-близнецов с золотыми глазами. Он сделал все возможное, чтобы оградить Ломбарди от опасных связей Симуса с Каморрой.

Но он ничего об этом не сказал.

Вместо этого он молча принял удар, который она нанесла, будто он этого заслужил.

В моей крови вспыхнул гнев.

Одно дело осуждать меня, но совсем другое проткнуть Торе своей неуместной ненавистью.