Страница 13 из 97
— Да, ваше величество, — она склонила голову. — Я действительно прибыла сюда, чтобы умолять помочь, но приму любое ваше решение со всем смирением. Вам, наверное, любопытно, почему я оставила вышивание и взяла в руки меч? — задала вопрос Арбен.
— Это настолько очевидно, что даже не требует подтверждения, — кивнув, я подтвердил ее предположение.
— Как вы наверняка знаете, не так давно в Константинополе произошло восстание шиитов, в результате которого казнили великого визиря и бунтующие под предводительством этой свиньи нечестивой Хорпештели Халила, который своими речами смутил янычар, заставив тех предать свои клятвы, которые они давали султану Ахмеду.
— В общем и целом, — неопределенно ответил я, бросив быстрый взгляд на Ушакова, который только головой покачал. Ой как же все нехорошо-то. Только что закончившееся восстание, про которое я вообще ни слухом, ни духом, смена существующей власти, да еще и эти чертовы шииты. Теперь понятно, почему все мало-мальские государства в спешном порядке направили в Константинополь своих посланников, да для того, чтобы почтение новому султану выказать, один я, баран, не у дел остался. Поэтому-то у Шафирова все так туго идет, почти со скрипом.
— Я понимаю, ваше императорское величество, что вам не слишком интересно, что там происходит у осман, но их трагедия — это начала трагедии моей семьи, — девушка вздохнула. — Именно с этого восстания пошел отсчет дней, когда я отказала своему жениху и остригла волосы, облачившись в мужскую одежду. Тогда в Константинополе не все янычары перешли на сторону бунтовщиков. Часть из них остались верными султану Ахмеду и защищали Топкапы до последнего вздоха. Среди них был и трое моих братьев, сложивших головы за дело, которое они считали правым. Никто и никогда не сможет обвинить семью Адри в трусости и неверности.
— Я так понимаю, все это подчинено мести? — я обвел ее облик неопределенным жестом, намекая на ее отречение от своей женской сущности.
— И это тоже, но главное заключалось в том, что кто-то должен был защитить мою семью, особенно младших девочек, — она снова вздохнула.
— И я все же не совсем понимаю цель твоего нахождения здесь, — я покачал головой, отметив про себя, что Ушаков быстро пишет что-то, открыв свою уже ставшую знаменитой папку. — Не для того же, чтобы поведать трагичную историю твоей семьи?
— К тому же, разве главаря бунта не приказал убить новый султан? — Ушаков оторвал взгляд от бумаг и остро глянул на гостью. — Я не в курсе проблемы, но, зная осман и зная, что именно сейчас в Константинополе все относительно спокойно, можно прийти к такому выводу. А шииты быстро утихомирятся, ежели у них не будет лидера.
— Да, разумеется, — девушка пожала плечами, словно речь шла о какой-то банальности. — Патрона, таково было прозвище Хатилы, разумеется казнили, как только Махмуд устроился на троне вполне комфортно. Месть за братьев — это святое, но мстить мне некому. Я здесь нахожусь совсем по другой причине, — она на мгновение замолчала, а затем решительно продолжила. — Моя семья осталась верна прежней власти, которой все мы клялись, но это разумеется не имело бы значения, если бы султан Ахмед погиб в горне восстания…
— Ты хочешь сказать, что султан жив? — я выпрямился, ухватившись на спинку кресла жены так, что пальцы побелели. — Махмуд что, идиот? Оставлять в живых предыдущего правителя — это давать постоянные поводы для новых восстаний, только сейчас в пользу прежнего правителя, — сдержаться я не сумел, хотя пытался. Это же азбука для любого заговорщика — хочешь без особых проблем править — убей предшественника. Потому что даже в этом случае геморроя в виде постоянно всплывающих Лжедмитриев и Лжепетров хватит сполна, а если уж предыдущий правитель, сумевший себя как-то зарекомендовать, все еще жив…
— Ахмед жив, — кивнула девушка и сжала кулаки. — Ему удалось бежать, после того, как люди Махмуда заставили его подписать отречение. И даже большая часть членов его семьи жива, включая детей…
— Так, — я потер лоб. — Так, мне нужно подумать. Я так понимаю, все дети выразили полную лояльность новому правительству?
— Не совсем. Точнее, на словах, да, но среди них есть недовольные. Махмуд — ретроград. Он против любого прогресса. Он толкнет страну назад, потому что думает, что величие предков будет обоснованно и сейчас, но это не так, потому что другие страны не стоят на месте. Это будет началом конца Османской империи, и все понимающие люди об этом говорят, — горячо воскликнула Арбен. Ну, я мог бы поспорить, потому что знаю об Ахмеде, что и его коснулась тюльпановая лихорадка в особо тяжелой форме, да и бунты просто так на ровном месте не случаются, но все-таки в чем-то она права — любой застой империи — это маятник, который потащит ее назад в пропасть. А Ахмед так или иначе, а поддерживал прогрессорство и культурное развитие страны. Большинство памятников культуры современного мне Стамбула были построены именно при нем. Но почему смена власти прошла мимо меня-то? Да потому что, кроме Шафирова, у меня в том гадюшнике вообще никого нет. Вон, Ушаков уже понял наш промах и теперь размышляет над этим вопросом. Я так понимаю, что бунт и смена власти были стремительными, как спичка вспыхнули и тут же погасли, никак не отразившись на внешних отношениях османов. Мы же в это время были заняты проблемой Крыма, который под шумок повеселился, и собственной войной. Вот поэтому-то диван никак не среагировал на шалости крымчан, им некогда было, они власть делили. Я посмотрел на ожидающую моего ответа Арбен.
— Уважаемая бурнеша Арди, — я улыбнулся. — Я правильно понял, что ты настаивала на встрече с императрицей, чтобы та похлопотала о встречи со мной?