Страница 19 из 119
Нормальная такая дура килограмма два весом с колесцовым замком, довольно примитивным, на мой взгляд. Из огнива делалась шестеренка, которая начинала крутиться от нажимания на спусковой курок. Движение шестеренки вызывало появление искр. Несмотря на простоту, у него был огромный недостаток. Механизм загрязнялся гарью, частичками кремня и переставал работать очень быстро. Такой пистоль невозможно было часто использовать. Примерно после трех десятков выстрелов, пистоль стрелять уже не мог, его нужно было хорошо почистить. Как оружие для ближнего боя, на два-три выстрела, пистоль годился, особенно ценным пистоль может стать для кавалеристов, так как есть возможность использовать только одну руку во время стрельбы.
Калибр примерно 14-16 миллиметров, мне казался довольно крупным, длина всего оружия – более 50 сантиметров излишней. Полагаю, выстрел из такого произведения оружейного искусства будет слабым и не слишком прицельным. Даже выстрел с небольшого расстояния не гарантировал, что защиту противника, если он облачится в кольчугу, пробьет пулей. Но, думаю, останавливающее действие пули такого калибра будет неплохим.
Все тот же монах Платон спокойно объяснял нам приемы обращения с пистолем. Показал несколько раз способ заряжания и разряжания пистоля, научил его чистить с использованием тряпочек, смоченных конопляным маслом. Когда навыки выбора стойки, способов прицеливания и заряжания мы усвоили до автоматизма, Платон отважился на проведение стрельб. Покидать квадрат не надо, стрельба велась по деревянным чурбакам, установленным в двадцати шагах от огневой позиции. Стрельбы проходили нормально, пока на рубеж не вышел Митька Коромысло. Он вообще сам по себе парень не плохой, но несколько заторможенный, и очень наивный. И слегка туповат. Так вот, держит Митька пистоль, и пытается целиться в чурбак. Платон сделал ему замечание, и этот «тормоз», задавая вопрос «Что-что???», повернулся к нам сам и, естественно, направил в нашу сторону заряженный пистоль, который при этом не сообразил опустить или поднять вверх – а лучше бы вообще не разворачивался, бестолковый.
«Лежать!!!» - заорал Платон во все горло, и грохнулся на землю вместе с нами. Из такого положения, монах наказал Митьке прицелиться и выстрелить. Что Коромысло и сделал, а потом отхватил от Платона мощную затрещину, ведь о мерах безопасности и о поведении с заряженным оружием монах нам втолковывал на каждом занятии. Когда все отстрелялись, монах провел разбор стрельб, особенно отметил неправильное поведение Митьки. Мы тоже косо поглядывали на своего товарища. Честно сказать, у меня было желание отлупить его, но я сдержался. К тому же Митька был крупнее и сильнее меня.
Вот так «весело» и разнообразно мы учились военному делу настоящим образом.
Незаметно подступивший третий год обучения у меня начался с так долго ожидавшегося мною визита к отцу Герасиму, который в монастыре выполнял обязанности лекаря. Отвел меня туда один из угрюмых и молчаливых монахов, которого я даже не знал по имени. Владения отца Герасима располагались в квадрате без номера. В самом дальнем углу, примыкая к крепостной стене, находилось длинное одноэтажное здание, и, что удивительно, с тремя большими застекленными окнами. «Ничего себе роскошь», - подумал я. Отец Иона не имеет таких окон вообще, а у Герасима они еще и застеклены.
Не прост, ох не прост мой местный коллега по медицинскому цеху. В полном молчании мы не в ногу быстро подошли к этой светлой лекарне. Нас сопровождал только дробный звук шагов по мостовой, да боевые возгласы тренирующихся воспитанников в квадратах. Вовсю светило солнце, радостно освещающее очередной отрезок моего пути во сколько-то сотен шагов между внутренними постройками к новому повороту судьбы – я это почему-то почувствовал всеми сжавшимися от волнения внутренними органами. Я не просто чувствовал шестым чувством – я знал: отсюда, из этого медучреждения братьев во Христе мне будет предоставлена новая возможность проявить себя не только в лечении немощных и занедуживших, но и осуществить идею фикс моего воинственного деда.
Прием-передача моего подрастающего организма из одних, крепких, мозолистых монашеских рук в другие – загадочные, но, не сомневаюсь: не менее сильные, умелые, произошла быстро и беззвучно. Вот эти самые умения отца Герасима, наличие которых вне зависимости от его воли непроизвольно излучали его глаза своим уверенным, твердым, но одновременно и добрым взглядом, я страстно хотел приобщить к своему солидному врачебному опыту. Не знаю, как я это чувствовал, но появившийся на монаший стук в дверь человек имел явно незаурядную личность и как магнит притягивал к себе внимание других людей.
Отца Герасима я рассматривал внимательно и молча, пораженный исходящей от него силой и добротой. Возрастом примерно лет сорока. Высокий. Черные борода и усы аккуратно пострижены, значительно короче, нежели у местных священнослужителей. Борода была выстрижена интересной формы, обращавшей на себя внимание – такие бороды я иногда видел в своем времени у пациентов моей клиники. Эспаньолка всегда хорошо смотрится, я сам ее носил одно время, пока не победили усы. Голова также черноволоса и черноброва, без седины, пострижена «под горшок», как многие вокруг. Голова не покрыта скуфьей, как у других. Глаза серые и, как мне показалось, немного раскосые: может, среди его предков были азиаты. Сквозь уверенность, твердость и доброту в его глазах, как в догоравших поленьев камина, проскакивали веселые искорки. Фигуру рассмотреть не представлялось возможным - мешкоподобная ряса ее полностью скрывала. Могу уверенно сказать: огромного живота отец Герасим не имел. А вот руки меня поразили. Длинные ладони с длинными ухоженными пальцами, с коротко остриженными ногтями. Ни единого намека на грязь под ногтями, которую я частенько наблюдал у других обитателей монастыря - значит, Герасим к гигиене относится серьезно.
Я поймал себя на мысли, что столь внешне харизматичного, симпатичного и располагающего к общению с ним человека я давно не встречал и очень рад этому новому знакомству. В моей черепной коробке содержался богатейший жизненный опыт, который маскировался моей мальчишечьей внешностью. Этот опыт по мельчайшим внешним признакам определил: кажущаяся посторонним неприступность образа монастырского врача и дистанция, которую он держал при общении с другими – вынужденные меры и не будут препятствовать в развитии наших отношений. Мне не терпелось приступить к занятиям и беседам с этим необычным человеком.
- Ну, чего застыл истуканом, о чем задумался – по глазам вижу? – спросил отец Герасим приятным баритоном. – Раз пришел, то давай знакомиться. Зовут-то тебя как?
- Воспитанник Василий, - спокойно и серьезно произнес я, кивнув головой в знак уважения к собеседнику, после непродолжительной паузы, почему - то слова в горле застряли.
- И чего от меня хочешь, отрок?
- Прошу вас взять меня в ученики, давно мечтаю овладеть умением излечивать людей от всяких болезней.
- Тю на тебя. Все хотят быть проповедниками или воинами, а ты в лекари податься хочешь.
- Да, хочу людей лечить, очень, и надеюсь, что вы меня многому научите, - ответил я и поведал ему о своем случае, начиная с момента появления в этом мире в теле умственно отсталого мальчика, то есть с того момента как я очнулся после удара молнии.
- Забавно-забавно, - произнес Герасим, качая головой. – Впервые слышу, чтобы после попадания в кого-то молнии человек оставался живым, да еще из дурака превращался в нормального мальца. А ты, случайно, не врешь? В глазах твоих лжи не замечаю. Но очень необычный случай.