Тающее отражение

— Мы будем пить и смеяться как дети, Хоть помелом седая борода, Ведь мы такими родились на свете, Что не трезвеем нигде и никогда, тра-да-да.

— Прости, Платон, — принялся сокрушаться Сергей. — Этот бандит меня чуть не прибил: вези к Платону и всё тут. Люблю, говорит, сил нет как люблю его сиятельство!

— Не Серега, так Джек или кто-нибудь другой дал бы мне твой адрес, — хрипел Палыч, рыская глазами по студии. — Короче, наливай, твоё сиятельство, а то прибью, но с большой любовью, чисто из воспитательных целей. Ты меня знаешь.

— Ладно, хорошо, — смалодушничал я, похлопывая по костлявому плечу поэта-экстремиста. — Давай так: Сергея отпускаем домой, освобождая из плена. Ему ведь завтра на работу. Мне, согласно распорядку дня, надлежит спать еще час сорок. А тебе наливаем стакан, режем последний огурец и укладываем за ширму, в покои для гостей. Идет?

— Норма-а-ально!

Под рычащий храп с «пристани загулявшего поэта» я досыпал свои час сорок, но снились мне отнюдь не светлые дали, а испытание танка на военном полигоне, на предельном форсаже тысячесильного газотурбинного двигателя. Вдруг танк остановился, кокетливо покачался вперёд-назад и замер, а на смену ему заверещал дверной звонок, настойчиво и противно. Покачиваясь от недосыпа, натягивая сползающие на колени тренировочные штаны с растянутой резинкой, я по синусоиде, сдерживая рвущиеся из недр возмущенной души ругательства, распахнул дверь, размахнувшись на всякий случай правым кулаком. На пороге стояла, покачиваясь, соседка из квартиры, что с номером меньше на единицу и, увидев мой свирепый вид и занесенный кулак, отступила.

— Ой, что-то сегодня ты такой неласковый, — пропищала она, — как обычно. Что с тобой?

— Где ты успела назюзюкаться? У тебя несколько часов назад ни денег не было, ни перспектив.

— А, это!.. — Она махнула рукой. — Я тут одну халтурку срубила, а заказчик растоптал нашу любовь, меня бросил, гад такой, и расплатился не деньгами, а пятью литрами самогона. Сегодня ночью допила последние граммы зелья, так что можно сказать, торжественный запой, посвященный окончанию любви до гроба — завершен. Дня через два-три, я верну себе человеческий облик, и ты увидишь, какая я хорошая и красивая девушка. Так что готовься к нашей свадьбе, копи деньги и заказывай костюм с рестораном. Кстати, а тебя как зовут?

— Платон.

— Ничего себе нагрузочка! А давай, я буду звать тебя Батон, ну в честь того батона нарезного, который я увела с твоей телеги и уже съела.

— Не давай! — огрызнулся я, по-прежнему загораживая телом вход в студию. — Называть меня можно только Платон. А тебя кстати, как зовут?

— Официально — Маришка, в честь солистки «Шокин блю». Мои предки фанатели от «Шизгары». Но зовут меня то Марина, то Рина, то Инна, а еще — Пиявка, но мне так не нравится.

— А в тебе на самом деле есть что-то от Маришки Вереш — пробубнил я, вызывая из памяти фотографию симпатичного личика солистки «Шокин блю», облетевшую в свое время все газеты и журналы мира. — Только знаешь, она ведь не пила и не курила, наркотиками не баловалась, а когда брутальные парни из группы ее ругали, девушка плакала и жаловалась маме с папой по телефону. Словом, она была очень хорошая девушка. Очень.

— Подумаешь, и я такой стану, — размашисто кивнула Рина-Инна-Пиявка. — Самогон-то кончился, а с тобой тусу не сваришь, как я понимаю. Ты у нас этот… трезвенник, прости Господи. Ой, — она прикрыла рот ладошкой, — я, кажется, поминаю всуе… Прости, Батон, то есть Протон.

— Платон! — рявкнул я. — Последнее предупреждение! У тебя всё?

— А у меня дверь захлопнулась, а ключа с собой нет. Можно у тебя слесаря подождать?

— Я видел твой замок, он без ключа не закрывается. Опять врешь?

— Вру, — легко согласилась она. — А можно так просто, в гости к тебе? Ого, ты крутишь хэви-металл или трэш? Как только вы это старьё слушаете! А можно и мне? Может проникнусь?

— Нельзя! Нет у меня никакой музыки. Теперь-то у тебя всё?

— А вот и не-е-ет! — проблеяла она, оттолкнув меня от двери, просочившись внутрь ужом. — Зачем же ты обманываешь доверчивую девушку! Да у тебя тут крутейшая тусня, судя по храпу и перегару. — Она подошла к покоям для гостей, сдвинула мягкую перегородку и с нежностью уставилась на рычащего во храпе бородатого мужика. — Ой, какая прелесть! Я тоже так хочу!

— У тебя не получится, бороды нет, да и трех лет тюрьмы тоже не заслужила, за веру православную. К тому же он поэт-экстремист, широко известный в узких диссидентских кругах. Обмывает выход на волю, как это у них: «На свободу с чистой совестью!»

— Как интересно! Можно с ним познакомиться?

— Нет! Ты сейчас уходишь домой, поэт досыпает свои канонические шесть часов, я — сорок минут. Потом холодный душ, крепкий кофе — и за дела, которых скопилось тьма тьмущая. — С этими словами бесцеремонно вытолкал непрошеную гостью из дому, рухнул в постель, горестно вздохнул: «Что же теперь, меняться на другую квартиру? Здесь житья не будет!..» — и отключился.

Проснулся ровно через сорок минут. Разбудил меня робким касанием плеча изрядно помятый Палыч. В нос ударил резкий запах кофе — он протянул мне кружку, прокашлялся и прогудел:

— Платон, ты это… Серегу не ругай, он хороший парень. Это я во всем виноват. Как вышел на свободу, так и… потерялся. На зоне была цель — выжить, там я чувствовал себя человеком, проповедовал, писал стихи, а как освободился, так и…всё — одна пустота. Ну и запил… Да так, что и остановиться не могу. Прости.

— Да ничего, дело-то житейское, — прикончив крепчайший кофе, произнес нечто вразумительное и я.

— Это не всё, — понуро продолжил вовсе не брутальный с утра поэт. — Когда я вчера ввалился к Сергею, он писал что-то на компьютере. Он смутился, поспешно захлопнул крышку. Я достал деньги и послал его в магазин. Пока он бегал, открыл комп и стал читать. Знаешь что? Серега — он… настоящий писатель! Меня что-то так скрутило от зависти. Стыдно стало. Я ему ничего не сказал, а просто напился как поросенок. А поговорить с ним о его книге так и не смог. Вот поэтому и велел привезти сюда, к тебе. Ты-то все понимаешь, тертый калач, бизнесмен и все такое. — Он вскинул мутные красные глаза. — Выпить есть?

— Вчера последнее тебе налил. Да и не стоит тебе пить сегодня.

— Это почему же!

— Ты сейчас таким мне очень нравишься. В тебе есть покаяние, сокрушение и сожаление — самые правильные чувства. А если назюзюкаешься — всему конец. Завтра же всё забудешь, одно останется — зависть и злоба. А это очень недобрые советчики. Слушай, а что тебе мешает прямо сейчас пойти в храм и хорошенечко исповедаться?

— Я думал, ты человек! — Он резко встал и заходил по студии. — Да неужто не понимаешь. Мне сейчас всюду красные дорожки под ноги стелют, в газетах-журналах пишут, интервью чуть не каждый день даю. Пьяным. И все меня прощают, входят в положение и все такое. Это что! Меня почти все монаси и священницы реально боятся. Думают, что к святейшему дверь ногой открываю, а митрополиты у меня, прям как у Пушкина, золотыми рыбками на посылках служат.

— Так, всё понятно, мне всё понятно — сказал я, вставая. — Давай так: есть у меня такой священник, такой монах — настоящий, уж он-то тебя не побоится. Исповедает до полной чистоты в душе и епитимию назначит, да еще проследит, чтобы ты ее как положено отработал.

— Не, не надо, — пробурчал он, подходя к входной двери. — Таких я сам боюсь.

— Это уже не ты сказал, а «тот который в тебе сидит и считает, что он истребитель». Так Высоцкий пел. В минуты просветления.

— А у нас так поют: «Ох, мусорок, не шей мне срок!»