Прекрасный Старый Мир

Тем временем мобиль подкатил к Колизею, вполне узнанному мной по памяти обоих своих «ветвей». Круглый, подтверждая мои мудрые мысли, тотчас по сдаче наших персон служителю Колизея, укатил в питейное заведение уже при Колизее.

Ну а нас с Добродумом уже крайне разговорчивый служка вёл в ложу, треща о ничего нам не говорящих именах гладиаторов и каким видам фауны ноне доведётся полакомится человечиной (или наоборот).

Довел до обширной ложи под навесом и скрылся в недрах Колизея, пригрозив, что ежели Добродуму чего возхочется, то надо за верёвочку дернуть, что этого служителя призовёт, а уж он всё решит со страшной силой. Добродум покивал, небрежным жестом тыкнул мне на столик, где пребывали листы с программой текущего дня, да и развалился на ложе, с припасённой книжкой. И не предупредил, злодей, посетовал я, просматривая программку. Попали мы на перерыв, до боёв с час ещё.

Кстати, нужно отметить, что Колизей был несколько переделан, в угоду времени. А именно, считался сей гладиаториум в Риме элитным, так что оказался он ныне лишён знаменитых рядов скамей почти полностью. А вместо них были ложи, аналогичные нашей, победнее и побогаче, хотя последние — редкость.

А вообще, рассуждал я, лениво осматривая всяческих римлян, шушукающихся в ожидании представления, довольно неприятная традиция. Вот у нас, помимо эллинических состязаний есть кулачная забава, стенка на стенку. Народ не геморрой на мраморных скамьях, шкурами прикрытых, насиживает, а морды бьёт от души.

Лично мне оба способы «реализации агрессивного начала» мыслились идиотскими, но и некоторою нужность оных в рамках природы человеческой не признать нельзя. Ну и взаимные зуботычины видятся несколько более разумными, нежели резня как рабов, так и подданных, да даже граждан, на потеху почтенной публике.

Абсолютно добровольная для участников, конечно, но всё же глупый перевод людей. Вон, облом в дурацком шлеме, мурмиллон, мышцой играет. Лучше б копал чего или пилил, разумно рассуждал я. Тем временам качок в рыбьем шлеме встретился с качком в шлеме с грифоном, фракийцем. И учинили они бой, на который я посмотрел-посмотрел, да и забил. Неинтересно.

А стал я вслушиваться и эфирно вчувствоваться. И наблюдал довольно любопытные завихрения эфира, причём над всем Колизеем, насколько я могу судить. Пищащие и подпрыгивающие римляне, причём не только одарённые, создавали довольно неприятный, но закономерный и даже описанный эффект: эффект толпы. Наука Мира Олега полагала данный эффект свойством человеков вообще (что, возможно, хоть и маловероятно, в том Мире так и было), однако эфирная наука мира Полисов чётко и однозначно знала, сей эффект есть эфирный резонанс, изначально создаваемый разумными (условно), а в последствии и оказывающих на них отупляюще — объединяющее воздействие.

Хотя, ежели полагать эфирный орган именно органом, в некоторой степени обладающим когнитивными функциями (что почти гарантировано, в силу масштабирования воздействий), то обратная связь и её влияние на поведение человеков логично.

Более того, факт «обратной связи» не есть мои фантазии. Эмоции, да даже мысли человека в эфире отражение несли. Кратковременное, смываемое «потоками», но вполне отслеживаемые редчайшими терапефтами, чтецами разума. Подобные подвизались в медицине и, то логично, следственных мероприятиях, но были как редки, так и служили недолго, уходя по здоровью. Интерпретация эфирных эманаций мыслей разумных натурно «спекали мозг» самим чтецам.

И, сии «чтецы» достаточной квалификации, могли сформировать запомненное состояние эфира как рядом, так и непосредственно в человеке. Вызвав эмоции, да даже мысли, хотя, безусловно, грубо и внимательным человеком замечаемо.

На одарённых же таковое «интеллектуально-эфирное управление» работало крайне хреново, а уж если одарённый в сознании, так и вообще не работало. В общем, такое, не самое полезное направление, так что телепаты были в основном лекарями разума, где это, пусть и ограниченный, функционал был востребован и полезен.

А вообще, эфир… — начал было думать я, но меня прервало, сначала, завывание толпы, породившей заметное волнение в эфире, а после злонравный хмык Добродума. Распахнув очи, увидел я, что сей тип от книжонки своей оторвался, да и взирает ехидно на меня.

— Сомлели, Ормонд Володимирович? — фальшиво-заботливо осведомился он.

— От чего, Добродум Аполлонович? — недоуменно осведомился я, взглянул на арену, узрел качественно, с потоками кровищи, разделанного фракийца, — Да нет, — отмахнулся я, — на этот бред я даже не смотрю. Оглядывал окрестности эфирным зрением, практиковался, — пояснил я свои закрытые очи.

— Дело доброе, — не стал гадствовать Леший.

— А не знаете ли вы, с чего римляне столь пристрастны к столь атавистичным моментам как гладиаторские бои? Ну, в смысле, сами бы выходили, если потребно «агрессивную суть» потешить, не до смерти там, — уточнил я.

— Память, история, традиции. Рим существует более чем наполовину с мыта от италийских Полисов. Это и накладывает определённые атавистические черты, никуда не денешься, — философски пожал Добродум.

— Сие я знаю, — отмахнулся от «по-учебнику» ответа Лешего. — Но у Рима масса достоинств и иных направлений, более чем памятных.

— Например? — отложил книжонку Добродум и, потянувшись, присел.

— Да то же право, — логично ответил я.

— Ну, тут с вами не поспоришь, — ответствовал Леший. — Так что есть два момента. Первый из которых: Рим, безусловно, ежели не родоначальник права вообще, то влияние на него оказал немалое, более половины законов полисов, а главное, основа их римская. Вот только как вы это осуществите? Как вы введёте право в этакий «лик Полиса», всем заметный и очевидный?

— Например, аудиториумы юристов, — ответствовал я. — Встречающихся и… а ведь да, — прервал сам себя я.