Конец партии: Воспламенение

“Опасность”, - мигом стукнуло у меня в голове. В статье я без конца повторяла слово “благоразумие” и сейчас ясно понимала, что самым благоразумным для меня будет шумно откреститься от своих слов, уйти и никогда больше не вспоминать ни свою статью, ни этот разговор. Года два-три назад я бы так и сделала. Обязательно.

- А почему бы нет? - возразила я, позволяя себе немного расслабиться и даже закинуть ногу на ногу. - Вы же не будете утверждать, что не было казнено ни одного невиновного.

Лицо Робеспьера осталось бесстрастным.

- Конечно же, я буду это утверждать, - произнес он, как нечто само собой разумеющееся. - И посоветовал бы вам принять мою точку зрения.

Одного последнего заявления было достаточно, чтобы я ощетинилась.

- А если я с ней не соглашусь?

Тишина, повисшая между нами, почти зазвенела от напряжения, как натянутая нить. Достаточно было всего одного неловкого слова или движения, чтобы ее перерезать, и что будет потом - я представить не могла, потому что за этой гранью не было ничего. Только пустота, черная и бездонная - та самая, которую я видела воочию в камере федералистов в Консьержери.

- Натали, - Робеспьер заговорил вновь, будто бы с усилием, - вам не стоит рассуждать на эту тему в таком ключе, поверьте мне. Нет ни одного доказательства, что был осужден хоть один невиновный.

- Хотите, - вдруг предложила я с непонятным азартом, - я вам их достану?

- Вам действительно хочется вернуться к Фукье-Тенвилю?

Я посмотрела на него, как в нашу первую встречу, и ощутила, что во мне снова поднимает голову страх - тот самый, который я испытала, встретившись в Консьержери с этим человеком, неказистым, бледным и сосредоточенным. В его облике и тогда не было ничего угрожающего, но одного взгляда мне хватило, чтобы почувствовать исходящую от него опасность. А чутье, как я уже упоминала, редко подводило меня.

- Ну что вы, - я нервно рассмеялась и вдруг обратила внимание, что сижу, до боли в костяшках пальцев сжав край столешницы, - я же говорю гипотетически, верно? Не собираюсь же я прямо сейчас идти в Консьержери…

- Конечно, не собираетесь, - охотно согласился Робеспьер. - Вы должны пообещать мне, что нигде и никогда не опубликуете то, что написали. Ради вашего же спокойствия и безопасности.

Его глаза, странно побелевшие, смотрели мне, казалось, прямо в душу, и не было ни одного способа закрыться от этого взгляда. Я коротко выдохнула, выпуская ни в чем не повинный стол. Напряжение спало, но совсем чуть-чуть, я ощущала, что всего несколько неосторожных слов вновь натянут его до предела.

- Ну, хорошо, - ответила я, будто принять решение мне ничего не стоило, - если вы так настаиваете - обещаю…

Он заметно успокоился, даже черты его лица словно смягчились, а из взгляда почти ушел неживой, стальной блеск.

- Я вовсе не запрещаю вам продолжать писать, - заявил Робеспьер уступчиво, видимо, чтобы подсластить пилюлю. - Просто вы, с вашими способностями… почему бы вам не написать что-нибудь более лояльное?

- Лояльное кому? - резко спросила я и вновь не уследила за языком. - Вам?

Я ожидала, что сейчас он точно выйдет из себя, но этого неожиданно не произошло. Он удивился, совсем не наигранно:

- Мне? При чем тут один я? Я имел в виду правительство, Комитеты…

- Мне жаль, - сказала я и поднялась со стула, - но я никогда не писала ничего лояльного правительству.

Он посмотрел на меня снизу вверх с видимым сожалением.

- Возможно, вам стоит попробовать?

Мне стало мерзко, почти как при давешнем разговоре с Эбером, и я ушла из кабинета, ничего не ответив.

Шел проливной дождь, и я торопилась домой от Клода, ощущая, как мокрые волосы липнут к шее. Поднятый воротник не спасал - по спине все равно ползли холодные капли, и я передернулась, когда меня обдал порыв ветра с Сены, поспешно скрылась от него в переулки возле Лувра. И угораздило же меня забыть зонт… хотя еще утром ничто не предвещало ливня - на небе не было ни облачка, и я даже представить не могла, что уже к полудню небо затянет тучами, которые, помедлив немного, решат окатить город холодным душем.

Матерясь про себя, я выскочила на улицу Сент-Оноре и, заслышав шум, ощутила, как у меня внутри все заворачивается в спираль. Это был знакомый шум, шум телег с приговоренными, которых везли к месту казни - последнее время мне частенько приходилось слышать его, а привыкнуть не получалось. Я не знала, как вообще к такому можно привыкнуть.

Сегодня их было совсем немного - всего несколько человек, уместившихся в одну-единственную скрипящую телегу. Я опустила взгляд - не могла смотреть на их лица.

- Натали!

Окрик стегнул меня, как длинная и тонкая плеть. Я вскинула голову, не веря, что слышу знакомый голос.

- Натали! - истошный крик повторился, и у меня помутилось в глазах, когда я поняла, что кричат мне из телеги. А еще спустя секунду я поняла, кто кричит, и почувствовала, как тело становится ватным.

Это был Шарль. Полураздетый, в одной изорванной рубашке, промокший и дрожащий, он метнулся к краю телеги, едва не упав при этом на ее дно. Руки его - я вспомнила эти длинные, изящные ладони, которые могли бы принадлежать музыканту или художнику, а не помощнику портного, - были связаны за спиной. Волосы, густые светлые кудри, в которых, я помнила, игриво путалось солнце, делая их похожими на сверкающий ореол, криво срезала чья-то грубая рука, а на чудовищно бледном лице застыло такое отчаянное выражение, что я ощутила, что сама сейчас умру, когда увидела, как оно сменяется безумной, какой-то неестественной надеждой.

- Натали! - крикнул Шарль, сотрясаясь от рыданий. - Спаси меня!

Я бы сделала это, я бы все отдала, только чтобы снять его с телеги, закутать в плащ, отвести домой и сидеть рядом, никуда не отходя, дав ему выплакаться и заверив, что все будет хорошо. И все было бы хорошо, Шарль вновь бы начал улыбаться, и никто никогда не увидел бы больше слез на его юном, почти мальчишеском лице. Я так ясно представила себе эту картину, что осознание ее невозможности ударило меня, как ножом. От боли перед глазами все металось из стороны в сторону, я сделала шаг вперед - всего один шаг, я не знала, что собираюсь сделать, мной руководил какой-то не подчиняющийся разуму инстинкт, - и тут же мне дорогу перегородило ружье рослого национального гвардейца.

- Куда? А ну назад! - рявкнул он, отталкивая меня; я оступилась о бордюр и упала на мостовую, больно, наверное, при этом ударившись. Телега уже проехала мимо, и Шарль больше ничего не кричал - подняв отяжелевшую голову, я видела, как на очередном ухабе он все-таки упал. Помог ли ему кто-нибудь подняться, я не видела: все скрыла мутная пелена дождя.

Не знаю, сколько я просидела на холодных и мокрых камнях: сил не было не то что подняться, но даже рукой пошевелить. Встать на ноги я смогла лишь с помощью подошедшей торговки, которая кое-как отряхнула мою испачканную одежду и поинтересовалась, где я живу.

- Здесь недалеко, - проговорила я, отстраняя ее и отступая. - Спасибо, я пойду…

Кажется, она была не вполне уверена, что я в своем уме. Я бы с удовольствием сошла с ума, если бы у меня была такая возможность - это был единственный способ забыть то, что я только что видела. Но рассудок, к сожалению, оставался при мне, как и память. Ощущая невероятную усталость, будто я не спала ночь и все утро таскала на себе тяжелые камни, я кое-как доплелась до дома и, толкнув дверь, увидела перед собой пустоту.

Я не успела даже обмереть в ступоре: поняла, что беспросветная чернота всего лишь показалась мне с первого взгляда, на самом деле в доме темно, потому что закрыты все ставни, но это не мешает мирному чаепитию в столовой при свечах. В неверном свете я разглядела Нору, мадам Дюпле и, конечно же, Робеспьера.

- Что происходит? - спросила я не своим, каким-то ненормально высоким голосом. Все мигом обернулись на меня, оборвав разговор. На лице Норы появилось испуганное выражение - конечно же, она чувствовала, что что-то не так. Мадам Дюпле всего лишь неодобрительно покосилась на мой измятый костюм, Робеспьер же остался спокойным. И именно это его спокойствие взбесило меня больше всего.