Страница 93 из 173
- Отказом? - глухо повторил Эбер, с явным трудом беря себя в руки. - А почему, позвольте узнать?
- Буду говорить прямо, - не передать словами, как мне хотелось побыстрее закончить разговор и уйти, скрыться не только от него, но и от зудящего, прохладного ощущения, что я хожу по острию лезвия, - мне не очень нравится… то, за что вы выступаете.
- Например?
- Гильотинирование всех подряд, - отрезала я, начиная злиться. - Вы призываете устроить кровавую баню!
Он вскинул брови, будто в искреннем изумлении, но куда красноречивее выражения лица был его кулак, сдавивший несчастный платок изо всей силы, до побелевших пальцев. Думаю, если бы в этот момент Эбер держал меня, предположим, за руку, то без особых усилий мне ее сломал.
- Вовсе нет, - голос его был убийственно ровен, как у судьи, зачитывающего смертный приговор. - Я призываю к справедливости.
- Боюсь, гражданин Эбер, у нас с вами слишком разные понятия о том, что такое справедливость, - вежливо ответила я и остановилась, готовая в любую секунду броситься бежать. - Думаю, мы с вами не найдем общий язык.
Рука Эбера разжалась, платок медленно и будто обморочно спланировал на землю, но “папаша Дюшен” этого не заметил и безжалостно наступил на белоснежную ткань, приблизившись ко мне. Лицо его было искажено яростью, но я ощутила не страх, а странное удовлетворение: теперь я говорила с настоящим Эбером, и это пугало меня меньше, чем его предыдущий, убийственно умиротворенный облик.
- Не найдете общий язык, значит? - тихо спросил он, сверкая взглядом. - А с Маратом нашли? И что, он был настолько хорош?
Злоба в одно мгновение затопила меня с головой. В устах этого человека подобные слова для меня звучали как богохульство, и я до сих пор не знаю, как мне удалось сдержать себя, не вцепиться Эберу в горло, чтобы заставить его взять их обратно, чего бы мне это ни стоило. Я не бросилась на него, только дернулась, будто он ударил меня током, и проговорила со всей холодностью, на которую была способна:
- Да, он был очень хорош. А в вас, гражданин Эбер, я совсем не уверена. Всего хорошего.
И, развернувшись, пошла прочь, не дожидаясь, пока он скажет мне еще что-нибудь. Каждый шаг отдавался в груди, где колотилось, как бешеное, сердце, но я не замедлилась ни на миг и ни разу не обернулась: почему-то во мне жила железная уверенность, что “папаша Дюшен” не бросится меня догонять. Так и произошло - когда я дошла до конца аллеи, Эбера на ней уже не было, он будто растворился в косых силуэтах деревьев, и я, с трудом начиная осмысливать, что произошло только что, наконец-то смогла перевести дух. Злость, что странно, с течением минут не утекала никуда, как бывало со мной обычно, а лишь застывала, обретала форму, как только что отлитое из металла орудие. Я пока не знала, к какому бою его готовить, но какие-то разрозненные идеи уже бродили в моей голове.
“Ну ладно, - подумала я с решимостью, которая дала бы фору какому-нибудь герою, - я тебе еще покажу национальную бритву, козел”. Одна мысль об Эбере теперь вызывала у меня неизъяснимое отвращение. Пожалуй, этот человек взял и удвоил все худшее, что было в Марате, при этом места для хорошего просто-напросто не оставил. И после этого он смел с такой насмешкой произносить его имя!
- Доброй ночи.
Низкий, какой-то гулкий голос раздался совсем рядом со мной, и я от неожиданности вскрикнула, оборачиваясь. Но повода пугаться не было - человеком, окликнушим меня, был Бийо: как всегда, слегка отрешенный и затягивающийся своей неизменной трубкой.
- А, это вы, - вздохнула я. - Доброй ночи.
- Это вы говорили с Эбером? - он прищурился, причем в его глазах мелькнули непонятные искры. - Я только что его видел. Он зол, как сотня чертей.
- И поделом ему, - молвила я неприязненно. - Он меня звал к себе в газету. А я отказалась.
- Тогда понятно, - кивнул мне Бийо и прикрыл глаза, делая очередную затяжку. Дым он выпустил густым кольцом, которое подплыло к самому моему лицу; закашлявшись от крепкого запаха чужого табака, я парой взмахов ладонью заставила его растаять. - Эбер никогда не любил отказы, знаете ли… а что вы тут делаете?
- Выбираю сторону, - честно ответила я, не задумваясь, как это может прозвучать. Но Бийо, как ни странно, понял, о чем я.
- Во-о-от как? - протянул он, снова выпуская дым, на этот раз струйкой. - Вижу, сторона Эбера не по вам.
- Не по мне, - согласилась я. - Попробую поискать что-нибудь еще.
- Будьте осторожны, - вдруг посоветовал мне Бийо и достал из кармана часы. На циферблат он поглядел мимолетно и сразу же убрал их обратно в карман, но я успела заметить вырезанный на блестящем корпусе треугольник. Были там и какие-то надписи, но я не разобрала их в полутьме, а Бийо перехватил мой взгляд и отчего-то нахмурился.
- Что такое?
- Да ничего, просто часы у вас красивые, - сказала я немного растерянно, не понимая, чем вызвана его внезапная подозрительность. Он недолго смотрел на меня, будто ожидая, что я сейчас выдам какой-то секрет, а потом, отвлекшись и приобретя свой обычный рассеянный вид, принялся выбивать трубку.
- Я бы на вашем месте больше сюда не приходил, - вдруг сказал он. - Вы разозлили Эбера, а это может быть опасно.
- Я и не собиралась, - пожала плечами я. - И, если что, он меня тоже разозлил. И это может быть опасно для него.
Бийо посмотрел на меня, как на ребенка, угрожающего игрушечной шпагой:
- Действительно?
- Знаете, - я немного обиделась, что меня не воспринимают всерьез, - у меня были неплохие учителя.
- В этом я не сомневаюсь, - ответил он и внезапно улыбнулся. - Удачи вам.
- Вам того же, - ответила я и, осознавая, как медленно выстраивается в строгий и ровный ряд ворох мыслей в моей голове, скрылась.
Окончательно моя идея, как поступить, созрела только к следующему дню. Впервые со дня убийства Марата я натащила к себе в комнату писчей бумаги, чернильницу и целых два пера - на случай, если одно придет в негодность, в моих неумелых руках они регулярно ломались, - и принялась за работу. Я не знала, где буду публиковать то, что получится в итоге, но злорадно усмехалась при мысли, какое лицо будет у Эбера, когда он это прочитает. Сначала я хотела взять за основу последний номер “Дюшена” и разобрать его по кирпичикам, высмеять и выставить напоказ все его нелепости, но с первой же секунды поняла, что буду писать, ни на что не опираясь и не называя имен: те, к кому будет обращена статья, и так все поймут. Несколько часов кряду я не отходила от письменного стола, проигнорировав обед, и к вечеру вся моя комната была усеяна скомканными, запятнанными листами, а руку мне нехорошо сводило при каждой попытке сжать пальцы, но статья была готова, и она, как мне показалось, была великолепна. Озаглавила я ее, чувствуя себя почти гением, просто и лаконично: “Что делать?”.
К ужину я почти опоздала, но это не испортило моего настроения. Сразу после того, как с едой было покончено, я устроилась в гостиной и принялась, наслаждаясь каждой строчкой, перечитывать написанное. За этим занятием меня застал вернувшийся с вечернего заседания Робеспьер.
- Добрый вечер, - поздоровался он, с легким удивлением глядя на мои перемазанные в чернилах руки. - Что это у вас?
- А, вечер добрый, - я собрала листы, разложенные рядом на диване, и сбила их в стопку, - да так, написала тут кое-что…
- Вы снова пишете? Поздравляю, - устало сказал Робеспьер, опускаясь рядом со мной; я была настолько увлечена, что даже забыла про свое вечное желание отодвинуться от него подальше. Мне хотелось, чтобы он спросил еще что-нибудь про статью, но он примолк и замер, закрыв глаза и, кажется, мгновенно задремав. Тут же прибежала Нора, неся в руках еще одну чашку, но Максимилиан, увидев ее, жестом отказался:
- Спасибо, но я, наверное, пойду сейчас в кабинет.
- Ты снова работаешь? - разочарованно протянула Нора; уголки ее губ горестно опустились. - Мне кажется, тебе надо поспать…