Страница 92 из 173
- Можешь убраться к папаше Дюшену, - любил повторять он, когда мы в очередной раз не сходились во мнениях, - там тебе самое место.
Или:
- Ты действительно думаешь, что я буду печатать эту чушь? Или лучше к папаше Дюшену, может, после такого он закроется!
Я настолько увлеклась воспоминаниями, что забыла на минутку, где нахожусь, и только когда кто-то наступил мне на ногу, смогла вернуться в реальность и принялась активно работать локтями, протискиваясь к трибуне. Кто-то осыпал меня проклятиями, но мне не было до этого никакого дела: хотелось взглянуть хоть одним глазом на того, кто последнее время начинал задавать тон не только в клубе кордельеров, но и на улицах Парижа. Все чаще я слышала упоминания об этом человеке, экземпляры газеты которого ходили по рукам: после гибели Марата ничто не мешало “Дюшену” раскрутиться на полную, а ее редактор не производил впечатления человека, который будет упускать подвернувшуюся возможность. Немного пошевелив мозгами, я даже смогла вспомнить его имя. Жак Рене Эбер.
- Что бы мы делали без гильотины? - как раз в этот момент крикнул он, сорвав гром аплодисментов. - Без нашей благословенной национальной бритвы?
Я снова вспомнила гремящие телеги, едущие по улице Сент-Оноре, и содрогнулась всем телом. Но чудовищно было не столько то, какие вещи произносил Эбер. То, что его поддерживали единогласно, было намного хуже.
- Все они, - воодушевленно продолжил он, - аристократы, спекулянты, бриссотинцы… Все они заслуживают лишь одного!
- Смерть им! - заорал кто-то с заднего ряда.
- Смерть! Смерть! - громыхнуло под сводами многоголосым эхом. Одна я, охваченная страхом и отвращением, не нашла в себе сил раскрыть рта, а через секунду поняла, что Эбер нашел меня взглядом и смотрит, не отрываясь. С такого расстояния я не могла увидеть выражение его глаз, но меня все равно пробрало холодом, будто я находилась не в душном, наполненном людьми помещении, а в глухом погребе, одна в четырех стенах, покрытых налетом инея. Толпа вокруг меня продолжала бесноваться, но меня уже ничего не волновало: вместе с приступом внезапной тошноты пришло и осознание, что с меня довольно. Тут я видела и слышала достаточно. И я начала пробираться обратно к дверям.
Я слышала, что про Эбера многие говорят: вот новый Марат, достойный продолжатель его дела. Теперь я поняла, что делать такие сравнения могли лишь люди, которые не знали ни одного, ни другого.
Домой идти не хотелось, и я решила прогуляться немного по саду рядом со старой церковью. Я свернула на первую попавшуюся аллею, оказавшуюся пустынной, и неторопливо двинулась вперед, глядя куда-то в пространство перед собой, как вдруг за моей спиной послышались чьи-то мелкие и торопливые шаги. Обернувшись, я обомлела. Ко мне приближался Эбер.
- Я думал, вы ушли, - голос у него, когда он не вопил, оказался приятный и вкрадчивый, разве что немного хриплый, - очень торопился, хотел поговорить.
- О чем? - прохладно осведомилась я, недоумевая, что этому человеку могло от меня понадобиться. Увидел, что я молчу, а не ору со всеми, и решил разоблачить меня как контрреволюционера? Нет, тогда бы он сделал это еще в клубе, чтобы все слышали, а не наедине.
- Пройдемся? - предложил Эбер, бегая взглядом по моему лицу; я невольно поежилась, но кивнула:
- Почему нет.
На аллее, кроме нас, не было ни единого человека. Я слышала где-то в отдалении нестройный хор мужских голосов, но они доносились с дальней от нас стороны сада, и поэтому никто не мешал нам разговаривать. Эбер шел рядом со мной, сложив руки за спиной, и улыбался беспрерывно, что придавало ему удивительно благообразный вид.
- Как к вам лучше обращаться? - спросил он, чуть усмехаясь. - “Гражданин” или “гражданка”?
Я вспыхнула, хотя, казалось бы, должна была давно привыкнуть, что мой неуклюжий маскарад вряд ли может кого-нибудь обмануть. Эбер мигом заметил мою досаду.
- Нет, нет, - засмеялся он, - дело вовсе не в вашем внешнем виде. Просто у меня, представьте, тоже есть осведомители. И они мне рассказали много интересного в свое время.
- Так вы, получается, мной интересовались? - мигом напряглась я. Эбер с покаянным видом развел руками:
- Это так. Хотелось узнать, что это за… огненная девица рядом с Другом Народа. Никаких дурных намерений, только это.
Странно, как он умудрялся располагать к себе. На что я была настроена не верить ни единому его слову, все равно принимала сказанное им за непреложную правду. И даже улыбнулась в ответ, не успев себя сдержать:
- Вы мне льстите.
- О нет, - ответил он, склоняя голову набок, - льстец из меня очень плохой. Я хотел сделать вам одно предложение.
- Какое? - уже без шуток заинтересовалась я. От Эбера можно было ожидать чего угодно, но у него все равно получилось меня удивить, и поэтому я внимательно слушала, что он сказал мне, понизив голос, что придало нашей беседе какой-то таинственный оттенок.
- Не буду скрывать - меня привлекли ваши заметки.
- Ч… что?
- Ваши заметки, - повторил он, - то, что вы писали для Друга народа. У вас отличное бойкое перо, и я бы пригласил вас присоединиться ко мне еще тогда, но ко мне поступили сведения, - тут на его губах проступила тонкая улыбка, - что… в силу некоторых обстоятельств… вы вряд ли ответите согласием.
Я не поняла, на что он намекает - была слишком ошарашена его интеллигентным тоном, чтобы отвечать. Сказал бы мне кто-нибудь, что этот представительный, почти щеголевато одетый человек, похожий на школьного учителя или писателя, только что призывал рубить головы всем без разбора, а на страницах своей газеты, не утруждаясь выбором выражений, кроет своих политических противников чуть ли не матом, я бы, наверное, рассмеялась.
- Но теперь, когда все изменилось, - тем временем продолжал Эбер, явно наслаждаясь моей реакцией, - я думаю, что у нас есть темы для разговора.
- Какие? - пискнула я, стараясь понять, что мне в нем не нравится. Казалось, мне не привыкать, что человек на трибуне и человек вне трибуны могут различаться кардинально, как раличается оболочка и то, что скрыто под ней. Но в Эбере, сколько бы он ни навешивал на себя преувеличенно мирный вид, меня что-то пугало.
- Колонка в “Папаше Дюшене”, - сказал он, хитро глянув на меня. - Вы будете писать, я - публиковать. Вам даже не придется утруждаться - ваш опыт подскажет, разве что стиль надо будет чуть подправить, но это минутное дело, так?
Я молчала, ошеломленная, не зная, что ответить. Эбер расценил это по-своему и добавил, вытаскивая из кармана чистого, с иголочки шерстяного пальто кружевной платок, настолько чистый, что почти светящийся в темноте:
- Если вас интересуют деньги… за этим дело не постоит. Я не богач, но и не бедствую, как можете заметить…
Быстрым, каким-то нервным движением он протер ладони, причем на его лице на секунду появилось выражение плохо скрываемой брезгливости. И что-то было в этом незначительном жесте, что у меня в голове будто вспыхнул свет и я поняла, почему все мое существо протестует против того, чтобы заключать хотя бы самую маленькую сделку с редактором “папаши Дюшена”. Пожалуй, в чем-то правы были те, кто сравнивал его с Маратом - у Эбера тоже всегда была наготове маска, которую он надевал на себя, когда нужно было произвести впечатление. И эту маску я видела сейчас. Настоящий Эбер был там, в душном зале клуба, когда, почти по-животному рыча, восхвалял гильотину и призывал к резне.
- Ваше предложение, - медленно начала я, незаметно отступая, чтобы увеличить расстояние между нами, - очень привлекательно звучит, гражданин.
Он довольно заулыбался и снова зажал в кулаке платок:
- О, вовсе не стоит…
- Но боюсь, - я улыбнулась очаровательно, не позволяя себе смотреть на его руки, не дать ему понять, что я его раскрыла, - вынуждена ответить отказом.
Лицо его на секунду стало бесцветным и совсем ничего не выражающим. Улыбка слетела прочь так же быстро, как маска, у которой лопнули ремешки.