Страница 65 из 173
“Ну конечно”, - подумала я. После того, как я отыграла предназначенную мне роль, вряд ли был для Марата какой-то смысл идти меня искать. У него полно более важных дел, и он ушел заниматься тем, что первостепенно. Все это было так же логично, как и горько, и я чуть не начала рыдать ни к селу ни к городу, но смогла сделать глубокий вдох и успокоиться. Все нормально. Все хорошо. Так, как и должно быть. А что я успела себе навоображать - никого не волнует и не волновало, сколь ни хотелось бы мне думать обратное.
Кто-то неслышно подошел ко мне и коснулся моей руки. Робеспьер.
- Хотите поехать домой? - почти шепотом спросил он, и я кивнула. Пора было возвращаться.
Элеонора в свое время покривила душой, сказав, что зашнуровать корсет самостоятельно - возможное, хоть и сложное дело. Я крутилась перед зеркалом, выворачивая спину под какими-то немыслимыми углами, примерно полчаса, но затянуть на себе подправленное портным платье у меня все не получалось. Отчаявшись справиться самостоятельно, я, придерживая на груди корсаж, выглянула в коридор. Без помощи кого-нибудь из девчонок мне было не обойтись.
Но ни одной из сестер Дюпле в коридоре не было. Зато я увидела Огюстена - принарядившийся для тусовки, он шел к лестнице, и уже опустил ногу на первую ступеньку, когда я окликнула его.
- Бонбон!
- А? - он обернулся. - Что случилось?
С заговорщицким видом я поманила его в комнату:
- Зайди на минутку.
Секунду он стоял неподвижно, будто что-то с трудом переваривая, а потом, необычайно оживляясь, поспешил за мной. Радуясь, что так быстро нашла себе помощника, я подбежала к зеркалу. Он встал за моей спиной, и я с удивлением отметила, что у него зарозовели щеки.
- Бонбон, милый, - сладким тоном протянула я, опять подтягивая сползшее на середину груди платье, - ты не мог бы меня…
Я застопорилась, вспоминая нужное слово. Все-таки оно было слишком нетривиальным, чтобы сразу прийти на язык. Бонбон медленно приблизился еще на шаг - в повисшем молчании я могла различить звук его дыхания.
- Что? - каким-то не своим голосом спросил он, касаясь моей спины - получилось щекотно, и я неловко хихикнула, ежась. - Что ты хочешь?
- Зашнуруй меня, - ответила я, наконец-то вытаскивая из памяти, что нужно сказать. - Можешь?
Он заледенел, будто я выставила его из протопленной комнаты на лютый мороз. Недоумевая, что я могла такого сказать, я уточнила:
- Ну, затяни… я правильно говорю?
- Да, - ответил он глухо и как-то безнадежно. - Совершенно правильно.
Думая, что мои преподы по французскому наверняка пришли бы в восторг от таких глубоких познаний, я подняла и убрала волосы, чтобы шелковый шнур в них не запутался. С непроницаемым видом Бонбон принялся продевать его концы в мелкие петли, и мне отчего-то стало неуютно. Будто я чем-то обидела приятеля или ненароком нанесла ему оскорбление, хотя я представить не могла, отчего он мог так надуться. Внимательно я посмотрела на его лицо в отражении, и вздрогнула, отчетливо увидев, как его взгляд на мгновение полыхнул чем-то очень, очень нехорошим.
- Все в порядке? - спросила я, пытаясь уверить себя, что мне нечего бояться: просто от долгого общения с Маратом у меня развилась паранойя, это же Бонбон, он безобиднее певчей птички. - Ты странно выглядишь…
- Тебе показалось, - отозвался он, не глядя на меня. Я решилась спросить прямо, чтобы не мучиться сомнениями потом:
- Я тебя чем-то обидела?
- Нет, - коротко ответил он, и я удивленно ахнула, когда он резко стянул шнур до того, что мне стало сложно дышать.
- Ой, ну не так сильно же…
- Извини, - ответил он и продолжил свое занятие. Теперь он был аккуратен, и я скоро вообще забыла о том, что он стоит за моей спиной, принялась разглядывать себя в зеркало, пытаясь понять, изменилось ли во мне что-нибудь со вчерашнего дня или нет. Но никаких перемен мне увидеть не удалось, как я ни вглядывалась в свое лицо: ни какого-то блеска в глазах, ни особо решительного выражения, ни какого-то еще следа тех потрясений, которые произошли со мной за последние дни. Я осталась такой же обычной, какой и была. Если конечно, опустить то, что я уже три месяца торчу в восемнадцатом столетии и успела даже с этим свыкнуться.
Теплые пальцы коснулись моего обнаженного плеча, и я вздрогнула. Огюстен стоял теперь совсем близко, я чувствовала, как медленно вздымается его грудь с каждым вдохом.
- Я закончил, - сказал он со странной улыбкой. - Знаешь, ты очень красивая…
Не понимая, к чему все это, и повинуясь скорее слепому инстинкту, как вспугнутое животное, я поспешно отошла, едва при этом не врезавшись в угол стола. Обернуться я почему-то боялась, но на месте Бонбона не было ничего страшного, просто он, взволнованный и чем-то, как мне показалось, глубоко задетый.
- Спасибо, - сказала я непринужденным тоном, решив загладить возникшее острое напряжение. - Ты мне очень помог. Я скоро спущусь.
- Не за что, - расстроенно ответил он и покинул комнату. Я снова повернулась к зеркалу и, слушая звуки его спускающихся шагов, взглянула в глаза собственному отражению и спросила мысленно: “Ну что я все время делаю не так?”.
Почти никто не обратил внимания на приодетого молодого гражданина, который почти ввалился в кабак, хлопнув дверью так, что та чуть не слетела с петель. Единственные двое, которые были завсегдатаями заседаний Конвента и могли бы узнать в посетителе депутата Огюстена Робеспьера, были уже настолько пьяны, что не видели ничего дальше собственного носа, поэтому никто, к вящей радости пришедшего, не кинулся поздравлять его с удачным завершением восстания. Судя по его печальному виду, он не был настроен принимать поздравления, да и вообще заговаривать с кем-то. Заказав себе вина, он сел за единственный свободный стол в дальнем углу помещения и там затих, углубленный в какие-то совсем не подобающие празднику грустные размышления.
- Эм, гражданин, - вдруг раздался рядом с ним чей-то звонкий голос, - можно, я тут присяду?
Огюстен вздрогнул и рывком поднял голову. Возле его столика стоял молодой человек, на чьем живом и открытом лице бродила шальная и залихватская улыбка. Шляпы на парне не было, а мундир, в который он был облачен, в нескольких местах был заштопан, но молодой человек, кажется, считал заплаты чем-то вроде предметом гордости и даже не пытался их чем-то прикрыть. В тот момент его вообще мало что заботило - судя по мелким алым пятнам на бледных щеках, молодой человек был уже немного нетрезв.
- Так можно присесть? - повторил он. Говорил он с кошмарным акцентом, и понимать его было чрезвычайно трудно, но каким-то образом Огюстену это удалось. Оглядев переполненный зал, он вздохнул и махнул рукой на соседний стул:
- Конечно, садись.
- Шикарно, - на столе перед пришедшим тут же появилась полупустая винная бутылка, кусок плохо пропеченного хлеба и несколько долек сыра, - как думаешь, меня не погонят, что я со своим?
- Если не увидят - нет, - ответил Огюстен мрачно и отвернулся, всем своим видом давая понять, что у него нет настроения продолжать разговор. Но его новоявленный сосед этого будто не заметил - приложился к горлышку, отрезал хлеба и продолжил говорить с набитым ртом:
- Ты вообще местный?
- Приехал год назад, - сказал Огюстен. Он начал постепенно понимать, что отделаться от этого болтуна будет делом невозможным, и сжал в ладони стакан с вином так, что стекло чуть не хрустнуло.
- А я на пару дней приехал, - сообщил парень. - Хотел Париж посмотреть, а у меня, представляешь, в первый же день шляпу свистнули, - со смешком он провел ладонью в воздухе над своей макушкой, будто в попытке нащупать то, чего там не было. - Завтра уезжаю, надо помочь семье с переездом…
Огюстен ничего не ответил, только посмотрел в сторону двери, примериваясь, уходить или нет. Это заметил его нежеланный сосед.
- А чего ты такой грустный? - спросил он, закончив со своим скудным ужином. - Что-то случилось у тебя?