Роза Ветров

Когда намаз закончился, и все поднялись с колен, Мехмед первым же делом кинулся к матери в соседнюю комнату и под благонравным предлогом отпросился. Baba[20] как раз попросил слуг подать кофе и снова развлекал гостя беседами о султане, поэтому, наверняка, даже не заметил отсутствия младшего сына. Зато его, возможно, отыщет кто-то из братьев… ну и пусть! Когда ещё ему выпадет такая возможность?..

Дверь в отцовский кабинет громко скрипнула, когда Мехмед вошёл внутрь и бесшумно прихлопнул её изнутри. Приложившись к ручке лбом, он ещё раз взмолился Аллаху, чтобы никто не вошёл и не надавал ему ремня за непослушание, но все эти мысли тотчас позабылись, как только сербская сабля целиком завладела вниманием юноши. Письменный стол, заваленный бумагами, чернильницу, перо и гравюру Сулеймана Кануни на стене освещали свечи, а от сабли, лежавшей возле вазы в специальном секретере, как будто исходил манящий запах. Со спёртым дыханием и на негнувшихся ногах Мехмед подошёл ближе и вынул саблю из ножен. Рукоятка ослепила его своим великолепием, и остриё, и лезвие, и клинок… видел ли он что-то прекраснее этого?..

Крепко сжимая широкий эфес сабли, юноша прошёл вглубь кабинета и встал в позицию. Представив перед собой невидимого врага, он с наслаждением рассекал воздух и ранил его, а азарт раскрасил бледные щёки в румяный оттенок. Именно сейчас, а не во время намаза он чувствовал себя по-настоящему счастливым!..

– Перед вами лейтенант Мехмед-бей! – с возгласом набросился он на «врага» и мысленно разрубил его напополам. – На колени, или вам придёт конец!.. 

– Сломаешь его, и конец придёт тебе, кардешимдир[21], – весело отозвался Нариман, внезапно появившись в дверях кабинета. Младший брат тотчас убрал саблю за спину и виновато потупил глаза. Старший улыбался, и Мехмед понял, что тот будет молчать об этом случае, но стыд всё равно душил и сковывал его. 

– Как только закончишь медресе, – всё тем же располагающим тоном продолжал Нариман, забрал у брата саблю и аккуратно водрузил её обратно в секретер, – тебя ждёт османский военный колледж. Потерпи ещё чуть-чуть, и ты больше не расстанешься с оружием. 

– Как и все османы, – неожиданно горячо парировал будущий лейтенант, и Нариман удивлённо повёл головой. – Говорят, турки созданы для войны. 

– Кто тебе такое сказал?.. – спросил юный муддеррис, нахмурив брови. Старший брат, высокий, утончённый юноша с ласковым как у лани выражением чёрных глаз, настоящий просветитель, пацифист и духовный наставник… Нариман восхищал Мехмеда. Как жаль, что они так непохожи!.. Ему самому не хватало ни выдержки, ни сдержанности, чтобы стать муддеррисом, ни духовности, чтобы стать имамом или муфтием. Ибрагим, к примеру, уже в восемнадцать лет по ходатайству отца был приставлен чаушем[22]  к сераксеру[23] султана и мог бы и сам – никто в этом не сомневался! – стать в будущем военным министром. 

– Один грек, племянник Абдуллы-эфенди, – как можно непринуждённее пожал плечами Мехмед и развернулся полубоком. Так он мог снова любоваться красотой военного трофея и делать вид, что слова Геннадиоса совсем его не задевали. – Он постоянно твердит, что османы – преступники, незаконно оккупировавшие греческие земли. И не только греческие!

Нариман тяжело вздохнул и, собрав руки за спиной, тоже всмотрелся в секретер с саблей. 

– Есть ещё сын русского посла и сын армянских нефтяников, Гюльбекянов. Мне никак не удаётся найти с ними общий язык. 

Старший брат снова смолчал, а младший, несколько секунд прождав ответа, решился спросить напрямую: 

– Это правда, кардешимдир? То, что говорит этот грек?.. – дрогнувшим голосом произнёс Мехмед. 

Нариман вздохнул ещё раз, после чего обернулся к собеседнику и по-доброму улыбнулся ему. Тётя Шебнем с умом выбирала любимца! Юный муддеррис смотрел на Мехмеда с умилением и, замечая в их чертах схожесть – чёрные глаза, тёмные волосы, высокий лоб – с горечью признавался себе в том, что не стоил и мизинца младшего брата. Он сам… был слишком мягкотелым, чтобы бороться со своей судьбой… и чтобы задаваться подобными вопросами. Даже в столь нежном возрасте его глаза никогда не пылали такой смелостью и жаждой жизни, подбородок не задирался так высоко вверх, а руки не сжимались в кулаки в поисках извечных ответов. Сильный маленький воин! Когда-нибудь ему подчинятся не только сербские сабли, но и султанские армии…

– Правда всегда относительна, Мехмед-джим, – сказал он немного погодя, как только собрался с мыслями, затем развернул брата к себе лицом за плечи и подмигнул ему, – самое главное, во что веришь ты, и, – даже если правда не всегда приятна, – как ты её принимаешь. 

Мехмед задумчиво кивнул, осознавая, как мысль бежала по венам, оставляя за собой всё больше и больше вопросов. Тогда Нариман, не желая ещё сильнее запутать брата, повёл разговор в более непринуждённое русло. 

– Кстати говоря, – вновь заговорил он, пряча в уголках губ улыбку, – если бы я не был верующим и спорил бы на деньги, то я бы поставил сотню акче на то, что одна из дочерей Кадера-Паши станет в будущем твоей женой.

– Одна из дочерей Кадера-Паши?.. – нахмурив лоб, переспросил Мехмед. Он всё ещё пребывал мыслями с Геннадиосом и его идеями, и разговор о жёнах никак в них не вписывался. 

– Точно. Думаю, что старшая. Отец приглядывался к ней весь вечер.

– Давай сначала женим тебя и Ибрагима, – непринуждённо отмахнулся младший. Мысли о девушках совсем его не занимали, хотя иногда, когда тётя Шебнем…