Страница 6 из 34
С самого раннего утра на всех этажах особняка не утихали разговоры. На другой день после священной ночи дня рождения Пророка Мухаммада Мустафа-Паша пригласил в дом почитаемого муфтия[13] Кадера-Пашу, бывшего его хорошим знакомым. Прийти Паша должен был с женой и дочерьми, чтобы обе семьи помолились вместе и укрепили тем самым дружественные связи. Мустафа-Паша, занимавший пост визиря, уже много лет заседал в совете дивана султана Махмуда II, но, несмотря на этот факт, не всегда одобрял прозападную политику падишаха. В этом вопросе они с Кадером-Пашой, крайне набожным и консервативным государственным мужем, мечтавшем о должности шейх-уль-ислама[14], весьма сходились во мнениях. Это и стало благодатной почвой для прорастания дружеских отношений между ними, что не исключало в будущем – почтенные мужи думали настолько далеко! – и родственных связей.
Пока шли приготовления к приезду муфтия, Мехмед, самый младший сын паши, держался ближе к старшему брату, Нариману – приятному, учёному малому, мечтавшему о карьере мудерриса[15] в медресе – и старался не попадаться на глаза среднему, чтобы не навлечь на себя гнев матери. Ибрагим – разница в летах между ним и Мехмедом составляла всего три года – постоянно задирал младшего, а старший – на целых пять лет – зачастую выступал миротворцем. Сёстры отца уже все вышли замуж, родители – умерли, братья – женились и разъехались, а наложниц он не держал. Их семья, насчитывавшая когда-то тридцать человек, сейчас заметно уменьшилась. Лишь иногда в гости приезжал дядя Фазлы-Кенан со своей семьёй, и тётя Шебнем, выделявшая младшего племянника, всегда вставала на его защиту. Нариман, конечно, умница, но нет в нём того же огонька, что и в küçük yeğen![16].. По этой причине Мехмед очень любил, когда дядя и тётя навещали их. Об их единственной дочери Амине – говорят, тётя Шебнем очень тяжело перенесла роды, от чего у неё не могло быть больше детей, – двоюродный брат не мог сказать ничего плохого. Она всегда «поступала правильно», от чего никогда не вмешивалась в склоки братьев.
– По моему мнению, Паша, роспуск янычарского корпуса всё же был большой ошибкой. Вы можете со мной не согласиться, но вы и сами видите, что «новая победоносная армия» не справляется со своей задачей, – проговорил Кадер-Паша, поднимая с круглого столика один из тюльпанообразных стаканчиков, которые несколько секунд назад жена Мустафы-Паши, не прикрывшая чадрой только глаза, подала на подносе. Афифе-ханым[17] не попросила сделать это слуг, чем оказала муфтию особую честь, которую тот, конечно, заметил и погладил длинную белую бороду, сощурив чёрные глаза-щёлочки. Пир, накрытый в его честь, поражал изысканностью. Чернолощёная посуда ломилась от рыбы, курицы и риса, и это без знаменитых восточных сладостей, о которых уже сейчас клянчил младший сын визиря. Мустафа-Паша в свою очередь выглядел поражённым красотой жены и дочерей Кадера, а старшую, Фарах, назвал «почти невестой». Девочка, бывшая ровесницей Мехмеда, строго поджала губы. За весь вечер она не вымолвила ни слова.
Лишь иногда, краснея за непоседливую младшую сестру – Саадет было всего одиннадцать, и она еще не научилась «вести себя», – Фарах шикала в её сторону и просила замолкнуть. Старшие умилялись осмысленности Фарах, а Мустафа-Паша смотрел на неё всё дольше и внимательнее. Жаль Нариман уже без двух минут женат, да и отцу одной девицы он давно обещал в зятья Ибрагима… ну ничего! Зато у него всё ещё есть Мехмед!
– Я вынужден с вами согласиться, Паша. И пусть наши жалкие умы не должны сомневаться в воле повелителя, иногда это бывает очень сложно, – вздыхая, молвил отец трёх сыновей и сделал глоток из армуды. До этого он с наслаждением отправил в рот сушенный фрукт и распрямил ноги, потому что те затекали. Иногда всё же не очень удобно накрывать гостям на полу – гораздо удобнее есть за столом, как европейцы! – но это, пожалуй, единственное, что Мустафа-Паша заимствовал бы у западников. Султан уже заставлял своих поданных носить европейские наряды, но хотя бы дома его визирь хотел бы жить как привык!..
– Вы правы, – с неожиданной покорностью отозвался муфтий и сделал жене жест, чтобы принесла его чётки и молитвенный коврик. – Нам не следует обсуждать султана в таком ключе. Если вы уже отобедали, то с вашего позволения, нам пора читать намаз!..
В семье Мустафы-Паши – сильного, крепкого мужа, передавшего мощь в чреслах в наследство и сыновьям – никогда не пропускали молитв и с готовностью откликнулись на предложение муфтия. Для предвечерней молитвы каждый расстелил саджжаду[18], а слуги проворно убрали столы и вычистили ковры, чтобы место священного ритуала стало достойным его. Кадер-Паша руководил коллективным намазом, развернув всех лицом к Мекке, и мужчины, включая сыновей хозяина, стояли за ним в ряд. Их жёны вместе с дочерьми муфтия поместились в другой комнате.
С семи лет Мехмеда приучали к молитве, пусть и в мягкой назидательной форме, но даже в пятнадцать он не молился так самоотверженно, как это делала Фарах. В такие минуты он чувствовал себя самым страшным грешником, какого когда-либо видывал свет, и, ловя подбадривающий взгляд Наримана, корил себя за то, что никогда не будет таким же. Что с ним не так? За что ему досталась такая грешная душа, никогда не довольствовавшаяся малым? Почему она мечтала совсем не о смирении, о котором проповедовал муфтий, а об неизведанных приключениях и возможностях показать себя?.. О величии, о дружбе, о любви?..
Ах, но знал бы милый старший брат, что мысли младшего занимала совсем не дуа![19].. И как же он хотел бы сорваться сейчас в кабинет отца и ещё раз дотронуться до той легендарной сабли!
Знаменитую семейную реликвию Паша привёз из Сербии ещё в 1815 году, когда на Балканах возник первый очаг вольнодумства против турецкого гнёта. И хотя бунт не удалось подавить, сын много слышал о героизме отца и, держа в руках «свидетеля сражений», будто и сам оказывался в их гуще. Сербы первыми вздумали бунтовать, а за ними потянулись и греки… при мыслях о греках Мехмед недовольно поморщился. Как же ему надоел этот директорский племянник!..