Страница 72 из 80
— Фуркевич пришел ко мне в кабинет и сообщил, что выполняетпоручение польской разведки. Что он завербован неким польским офицером, и его задачей стало ослабить мощь фронта. Для этого он получил от поляков золото, чтобы подкупить губернский военкомат, а те должны были освобождать призывников от службы в армии. Услышав такое признание, я потерял голову, выхватил револьвер и начал стрелять.
— И вам не пришло в голову, что Фуркевича следовало арестовать, а потом передать в особый отдел фронта для допроса?
— Я же вам уже сказал, — с некоторым раздражением ответил Михаил Николаевич. — Я потерял голову. В этот момент я думал только о судьбе фронта, о том, что подразделения несут каждодневные потери. Понимаю, что мои действия напоминают самосуд, и я готов понести наказание. — И тут комфронта обернулся к товарищу Троцкому и прочувственно заявил: — Я готов понести любое взыскание, наложенное на меня партией и лично вами.
Вероятно, Тухачевский ждал, что его высокий покровитель сейчас вскочит с места, начнет о чем-то говорить, но я испортил все ожидания, постучав костяшками пальцев по столу, привлекая его внимание:
— Михаил Николаевич, вы сейчас разговариваете со мной, а товарищ Троцкий станет говорить с вами, когда мы закончим допрос. — Так как мой подследственный продолжал смотреть в сторону Троцкого, пришлось постучать еще разок, и добавить: — Алло, товарищ командующий — сюда посмотрите.
Слегка сбитый с толка Михаил Николаевич, повернулся ко мне и высокомерно спросил:
— А что еще вы хотите узнать? Я вам все рассказал, что же еще?
— Да мы только начали. У меня к вам еще множество вопросов. Начнем с самого простого — сколько раз вы стреляли в Фуркевича, из какого оружия, и где оно?
— Стрелял из нагана, — сообщил Тухачевский. — А сколько раз — не помню. Наган, если вас интересует, я отдал товарищу Смилге, члену РВС фронта.
Молодец Смилга. Еще не хватало, чтобы Тухачевский пришел на допрос с оружием. Хотя…
— У вас есть при себе какое-нибудь оружие? — спросил я.
Командующий фронта встал с места, демонстративно потряс пустой кобурой, похлопал себя по бокам. Фыркнул довольно презрительно:
— Если желаете — можете меня обыскать.
Эх, а мне ужасно хотелось обыскать комфронта. Не будь здесь Троцкого, так бы и сделал. Впрочем, а какого черта я стану церемонится?
— То есть, вы не возражаете? — для проформы поинтересовался я, а потом, без малейших угрызений совести пошел обыскивать комфронта. И впрямь, ничего нет.
Я услышал звук, наподобие клекота со стороны зрителей, но не понял — осудительный, или одобрительный, но мне уже стало по барабану. Я на работе, и проблема — поссорюсь ли с сильными мира сего, меня уже ни капли не волновала.
— Спасибо вам за содействие, теперь можно сесть, — поблагодарил я Михаила Николаевича и спросил: — А правда, что в военном училище вы считались отличным стрелком?
— Я был чемпионом Второго Московского кадетского корпуса, чемпионом и вице-чемпионом Александровского военного училища по стрельбе из револьвера, и из винтовки, а также по фехтованию на саблях, — вскинул подбородок будущий маршал.
Впрочем, у меня появились сомнения — а станет ли в
— Как замечательно! — порадовался я за такого разностороннего человека, и задал новый вопрос: — Как же вам удалось стать чемпионом, если из пяти выстрелов, да еще с каких-то пяти шагов, только один оказался смертельным?
— Я же вам сказал — я был в душевном расстройстве. В таком состоянии сложно прицелиться даже с трех шагов.
— А откуда в теле Фуркевича взялись пули из браунинга?
В подтверждение своих слов я вытащил все пять бумажек и принялся нарочито медленно их разворачивать, комментируя свои действия:
— Вот эти четыре, — сложил я рядышком смятые свинцовые пульки. — Как можете убедиться калибра шесть-тридцать пять. Возможно, это браунинг. А вот эта, — развернул я комочек свинца побольше, — семь шестьдесят два. Баллистическую экспертизу не проводили, но как я полагаю, это и есть ваш наган.
— Это недоразумение, — усмехнулся Тухачевский, но улыбка выглядела жалкой.
— Вполне возможно, — не стал я спорить. — Но у меня есть некоторые вопросы, которые разрешить можете только вы. Допускаю, что вы умеете стрелять с двух рук одновременно. Рассердились на Фуркевича, стали в него палить из пистолета и револьвера сразу. Но почему вы это скрыли? И где браунинг?
— Да, я припоминаю, — заплетающимся языком проговорил Михаил Николаевич. — Поначалу я стрелял из браунинга. Да, именно из браунинга, — оживился командующий фронтом, а потом принялся объяснять: — Дело в том, что когда Фуркевич признался, что он совершил предательство, а я предложил ему добровольно сдаться в особый отдел, он вытащил браунинг. Да, он вытащил браунинг, направил его на меня. Я отобрал у него оружие, начал стрелять, потом случилась осечка, и я достал свой наган. Это была самозащита, товарищи!
Кажется, неумелые оправдания командующего фронтом вывели из себя присутствующих. Но если Дзержинский сумел удержать себя в руках, то Троцкий нет.
— Хватит врать, товарищ Тухачевский! — загремел Лев революции, словно с трибуны. — Впрочем, вы не товарищ, а гражданин Тухачевский. Вы лжете, изворачиваетесь, и довольно-таки неумело.
— Лев Давидович, давайте дадим Аксенову довести допрос до конца, — попросил Дзержинский своего коллегу, осторожно ухватывая наркомвоенмора за край кожаной куртки, и пытаясь усадить того на место.
— Да, извините, товарищ Аксенов, — смутился Троцкий, усаживаясь на стул. — Продолжайте. Очень интересно.
Ишь, интересно им. А теперь будет еще интереснее. Зря что ли, Артузов мне бумаги готовил?