Рагу из дуреп

Хотя сам считал это женской блажью и хотел бы видеть Неточку просто счастливой матерью семейства. Чтобы муж носил золотые погоны с аксельбантами. И чтобы Неточка, если в стране начнётся хаос, могла уехать в Париж, где из всех беспорядков остался лишь беспорядок крыш, а остальное – это Лувр, Опера-де-Пари, Елисейские поля, витражи Нотр-Дама и тяжёлые кованые мосты через душную Сену.

«Да пройдёт эта дурь, – считал статский советник. – Выйдет замуж – и пройдёт».

Что касается Али, семья её относилась к мелкопоместным из небольшого городка Сенгилея за Волгой. Родители Али разошлись, отец и сыновья остались в Сенгилее, а Аля, до того как появился у неё отчим, квартировала с матерью у тётки учительницы, доводившейся матери сестрой.

– Нет уж, если кем-то быть, то лучше всего учительницей. Быть Прометеем. Или врачом, спасать тела, – заверяла Аля, когда Неточка делилась с ней своими планами. – Ну что за профессия – актёрка? Фи, одно кривлянье.

– Быть? Или… не быть? – взвывала Аля, упершись указательным пальцем в висок и выпятив живот, потому что местный сердцеед актёр Юрий Муромский – немолодой уже человек – имел брюшко довольно объёмистое и часто выходил на сцену, не вполне сознавая, в каком спектакле и какую роль играет в настоящий момент.

– Ты перед сном молилась, Дездемона?! – вращала она белками глаз, хватаясь за Неточкину шейку. Это было всегда внезапно, и всякий раз Неточка и в самом деле обмирала от ужаса. После чего подруги подолгу смеялись.

***

– Знаешь новость? – почему-то весело шепнула Аля Неточке однажды перед экзаменом по истории. – Брата Оленьки повесили.

– Оленьки – твоей соседки? Которая через забор яблоки обрывала? Батюшки, это какого же брата, Аля? Володю?? Из-за яблок???

– Ах, ну нет же. Шуру. Царя хотел убить.

– Ужас какой…– Неточка такого даже представить не могла. Как это: убить царя?! Она-то знала, что не раз уже бывали в истории покушения такого рода, случалось, и с ужасным исходом. Например, когда Неточка была маленькая, некий скорбный главою лиходей убил государя Александра Освободителя. Но одно дело – какой-то далёкий неизвестный Неточке лиходей. А другое – с улицы рядом, знакомый, из своего города. – Это тот нелюдимый мрачный молодой человек? Он ещё с золотой медалью гимназию окончил?…

– Да-да, мон ами! И его сестра с ним была, не Оленька, а другая, старшая. Но её помиловали. Они в Петербурхе на Невском три бомбы приготовили. Представляешь? В самом людном месте! Фи, никакого гуманизма – бомбы с отравленным стрихнином! А там ведь столько народу гуляет, больше, чем у нас на Венце!

Неточке и это было трудно представить. Разве может быть народу больше, чем на Венце?

– Мне Володя рассказал. Скоро, говорит, всюду заполыхает.

– Ужас… Лучше бы уж пол сменили и успокоились. И что будет?

– Плохо будет, Аннета.

Она посерьёзнела и вытащила смятую бумажку. Касаясь тульями шляпок, барышни склонились над крупно выведенными буквами. В бумажке говорилось о равенстве, свободе и братстве всех народов.

– Это я с афишной тумбы содрала. Видишь, и до нас докатилось.

– Как это – все равны? Это значит – наш дворник будет гулять с нами по Венцу? – шёпотом рассмеялась Неточка, представив, как она идёт под кружевным зонтиком под руку с кривоногим патлатым Касьяном. – И замуж будем выходить за…

– За сынков кухарок, – подхватила смешливая Аля. – И за ямщиков! И ты на сцене их будешь развлекать. А они будут в зале семечками плеваться и сквернословить. Хочешь себе такую перспективочку?

Нет, Неточка не хотела. Она расстроилась так, что вместо пятёрки получила на экзамене четвёрку.

Вечером она вписала в свой дневник фразу, которая, может быть, понадобится когда-нибудь в её будущем романе: «Идеал всеобщего равенства – смерть. Вся вселенная стремится к неравновесному состоянию. И если сложная система начнёт распадаться, она распадётся вплоть до атомов. Природа, ведь, как известно, удачами не разбрасывается».

Она положила тетрадку в бюро и закрыла его на маленький золотой ключик, который носила за корсажем. В тетрадь никто не имел права заглянуть до срока.

«Так что лови момент, Неточка…» – сказала она себе, потому что вспышка, похожая на внутреннее озарение, шепнула Неточке – детство кончилось. Ещё осталось чуточку времени, как раз, чтобы успеть сойти на ближайшей станции, дальше их литерный поезд помчится без остановок, и что будет впереди – покрыто мраком. Впереди только многоточия…

Но бушевал май. Пели ночами соловьи. И одуряюще пахло черёмухой. Однажды на бале Неточке представили кадета Домбровского. Он прелестно танцевал вальс-гавот и мазурку. И хоть и не вызвал в Неточке тех чувств, что были к студенту духовного училища, они тоже гуляли с ним по Венцу. И ещё по Троицкому переулку подле Кадетского корпуса, где кадет сказал ей:

– Я люблю вас, Неточка. И буду любить долго…

И вскоре она представила его папе, статскому советнику…

***

…Писательница по привычке поставила многоточие и задумалась. Нужно было придумать дальнейшее развитие сюжета, но почему-то дальше не шло. Что-то всё время стопорилось, нарушались какие-то логические и временные связки, образы живыми не получались. Чёткая лепка лица кадета Домбровского почему-то то и дело заслонялась оттопыренной губой Юрки Пархоменко, с которым писательница и в самом деле училась в школе. А золотое пенсне статского советника накладывалось на лица невнятного статуса из обыденной сегодняшней жизни. Ведь события из своей жизни Анна Николаевна перенесла на более чем век назад и теперь путалась в этих двух прошедших временах, из которого рождался и никак не мог родиться её роман. В голове раскручивался волчок, и все события вертелись, повторяясь в своём верчении, будто узоры в калейдоскопе. Но смысла в этом повторении она никак не могла уловить. Получалось: запряг не так и поехал не так, заехал в овраг и не выедет никак…

Да ещё и по телевизору что-то долдонили, как всегда, про политику, про козни оппозиции, про события на Болотной. «Аллен Даллес, – говорил диктор, – ещё в начале пятидесятых предупреждал, что победить военное поколение советских людей невозможно, придётся уповать только на послевоенное…»

Реминисценции, аллюзии, ретроспекции, думала она в досаде, перебирая в голове события своей жизни, которые, как под копирку, ложились на события из жизней её матери и бабушки. Менялись лишь атрибуты, декорации, какой-то платочек, зонтик, погон. Суть оставалась той же. Как говорил Гегель «Любая вещь едина в противоречии самой себе». Самые древние реминисценции – наскальные изображения были опять же об этом…

Она приглушила звук, пытаясь собраться с мыслями. Ей даже показалось, что она вот-вот ухватит какой-то парадокс за кончик хвоста…

– Мам, я нашла твою школьную подругу! – сияя, заскочила в кабинет дочь.

Она, как и мать, издавалась, и вела в интернете активную переписку с читателями. Иногда лукаво выдавала себя за мать, то есть за саму Анну Николаевну, даже открыла от её имени страничку в «Одноклассниках». Там были выложены фотографии, отрывки из её книг, переписка.

– Ну, помнишь, у тебя в классе была Аля Лапкина? Ты же рассказывала! Так я нашла её на «Одноклассниках»!

– Неужели? – подняла глаза от рукописи писательница. Аля была событием таким давним, что, если бы то время не было связано с первой любовью Аннеты, она бы забыла и её. Как забыла всех своих одноклассниц. Не случайно ведь говорят: с глаз долой – из сердца вон. Из Ульяновска Анна уехала сразу после школы, и прошло с той поры почти сорок лет, сюжеты наслаивались один на другой, повторяя в чём-то предыдущий. А в чём-то начиная новый круг, как начинает его спираль, восходя к своей вершине. И было за это время много городов, стран, изданных книг и знакомств. Аннете было даже трудно вспомнить, какого цвета были глаза у Али, какие юбки она носила.