Рагу из дуреп

– Обещанного три года ждут. – Пан культурненько булькнул в рюмашку-пятидесятиграммовку, втайне пожалев, что при дочери нельзя из горла. И строго добавил: – И то это раньше было. А сейчас и вовсе не дождёшься. Ну, ёлки же моталки! Двадцать тыщ! Евро!!! И что? С Христос-воскресом тебя... Вернул?

– Нет, конечно. У него же работы нет, – дочь слегка пригубила, предварительно протерев ёмкость взятой из кармана салфеткой, и пан, насмешливо наблюдая за её действиями, подумал: «Такая же гнида, как Динка. Отцом брезгует, с-сволочь…»

– Вот я и прикинула: а что, если, папа, он у тебя поживёт, присмотрит за тобой, пусть эти тысячи как-то отрабатывает. Всё тебе польза будет. Заодно отсортирует твоих бомжей. А то живёт куча каких-то бездомных, ничего не делают, пьют только. Ни арендной платы от них, ни работы. Хоть разгонит.

Так и появился у пана этот Андрюшенька-Душенька.

Но с тех пор, как он поселился у Упыря, тому «жить стало лучше, жить стало веселее». Долговязый парень провёл ему спутниковое телевидение с сотней каналов и взял на себя все заботы о строительстве: сам возился с проектной документацией, сам закупал стройматериалы, сам расплачивался с рабочими. Пану оставалось лишь смотреть передачи и корректировать видимые огрехи, типа приобретения постылой водки вместо вожделенного коньяка. Ну и кое-какой контроль всё равно приходилось осуществлять, не отдавать же в руки молдавану вообще всё: и деньги за аренду и счета в банке – пенсионный и сберегательный. Так что поначалу пан внимательно следил, куда и сколько пошло. Хотя углядеть за всем было ему уже нелегко. После того, как жизнь его, наконец, вошла в русло и шкалики в доме не переводились, почувствовал пан Упырь, что пора бы и ему на покой. И дочке так и заявлял по телефону:

– Этот хмырь с-сволочь ещё та, конечно, хе-хе… Но своё дело делает. Вот отстроимся – и бросай ты эту долбаную Германию на хрен!

– Ой, папочка, я такая счастливая, такая счастливая! – лопотала в телефонную трубку дочурка. – Здесь же такая безработица, тем более для нас, для русских!

– Фаш-ш-шисты, – шипел пан, опрокидывая в горло шкалик. – Мало мы их, гадов, хе-хе…били.

И ему казалось, что он и в самом деле бил этих гадов, хотя не только он, но даже отец его в глаза не видел их фашистской формы, а немецкий крест и медаль, которые пан выкопал у себя в огороде, он уже продал коллекционерам по цене бутылки. И зажжённый гневными мыслями шёл пан Упырь шуровать кочергой в настоящей русской печке, которую построил у себя на втором этаже в память о родном Упырёве.

***

Со временем жизнь вошла в колею: теперь Андрюха целыми днями спал, а ночами где-то промышлял, являлся лишь на рассвете. Усталый, как коняка после пашни. И чтобы расслабиться, снять ночное напряжение, после принятия утренней дозы происходили между ними долгие умные беседы о жизни, о превратностях судьбы.

– Вот ты, Прокопыч, как и я – губка, на которую упала спора мысли, – ловко заворачивал Андрюха, подавая ему на завтрак щи, заделанные в печке. – И вот если эта мысль подошла, – нажимал он, – в умной голове она расцветёт, правильно? И даст плод. По природному циклу.

– Это у тебя, Андрюха, время потому что есть, блин, – хихикал пан, гордясь тем, насколько он умнее молдавана. – Ты подождать можешь, – кивком приказывая тому разливать по стаканам, продолжал он. – А мне уже неинтересно и некогда ухаживать и ждать цветка хе-хе-хе… мирты на балконе. Зачем мне, например, тебя уговаривать развить что-то, что, блин, не пригодится завтра? Жить, хе-хе, как ни банально, нужно реальным. И мне фиолетово, как живут другие – у нас разная система координат.

Пан вслушивался в себя, отмечая, как струйки золотистого напитка растекаются по каждому его капилляру, и заканчивал свою глубокую мысль:

– Мне своё надо, Андрюха. А остальные, – пан громко высморкался в простынь, – остальные пусть сами о себе позаботятся, меня они не касаются, г-гниды. Твоё здоровье, Андрюха.

– Твоё здоровье, Прокопыч… Вот потому мир и полон насилия. И оно всё плодится. Ты же коммунистом был, и против насилия писал.

– Хе-хе, – дробно хихикал Упырь и запевал со скоморошьими интонациями: – Ве-есь ми-ир насилья мы разру-ушим.

– До осно-ва-а-нья, а зате-ем…– подхватывал Андрюха, шмыгая глазом на высунувшийся из-под матраса уголок дебет-карты «Соцбанка», куда ежемесячно капали вполне приличные суммы персональной пенсии журналиста Дрисько. Простыня на упырёвом матраце была девственна: её не стирал ещё никто и никогда.

– Мир полон насилия, – довольный, что нашёл, наконец, достойного слушателя, вразумлял его пан Упырь. – И чем ниже уровень развития нервной системы живых видов, тем жёстче естественный отбор. – Во, как излагаю! – восхищался собой бывший журналист Дрисько, потому что ему и коньяк не был помехой в процессе анализа и формулировки выводов – качество редкое в его возрасте, хоть и плюс-минус пять лет. – Например, млекопитающие гибнут единицами. Насекомые – тысячами. А одноклеточные? Вот такие, например, как Лёня или Вася, что у меня работают – они как?

– Десятками тысяч, Прокопыч, – угодливо подсказывал Андрюха, раздумывая, когда бы постирать матрац – завтра утром или уж прямо сегодня...

– Одноклеточные, Андрюха, стираются с лица земли миллионными колониями, хе-хе... Потому что они природе в таких количествах не нужны. У них нет мозгов! А раз нет мозгов – туда им и дорога! Природа, хе-хе, хороший садовник, твоё здоровье…

***

– Ну, всё! Скоро я буду Бранзулеску! – через пару месяцев торжественно объявила Яна по телефону. – Он меня так любит, оказывается... Выхожу я вчера из дома, а он опять под домом стоит!

– Эта… Хт-то стоит, Яночка?.. – опешил пан, потому что как раз ждал дочкиного звонка, чтобы поделиться новостью: исчез Андрюха. Вот вроде был-был – и исчез. Аккурат после того, как договорились, что Андрюха возьмёт документы и пойдёт регистрировать дом. Пан восемь тысяч на это выдал. И бумагу подписал, чтобы Андрюха доверенность сварганил на право ведения дел. Не самому же пану хозяину этим заниматься. Всё взял, всё обещал и – исчез, с-сволочь.… Уже неделю не появлялся. Упырю пришлось поменять на всякий случай замки, а за шкаликом посылать первого попавшегося бомжа. И это было очень и очень пану не по сердцу: первый попавшийся бомж, как водится, сдачу не возвращал, а иногда не возвращался и сам, вместе со сдачей и шкаликом. Только-только привык пан ни о чём не заботиться, как вот тебе: проклятый молдаван, разогнав перед этим тех, кто это делал раньше, исчез без записки и телефонного звонка.

– Х-хто такой… этот… брынзулетка? – Пан нестерпимо страдал без шкалика и каждая минута, потраченная на выяснение непонятных обстоятельств, казалась ему вечностью. – Я не знаю никаких… как их… брынзулеток, блин…

– Пап! Бранзулеску – это же Андрюша! – радостно тараторила в трубку дочь. – И он меня любит! Так любит!

– А… Типа – Христос вас любит, блин, – облегчённо выдохнул пан, шаря глазом по пустым бутылкам. Может, хоть глоток где-то остался? Если слить из пяти, похоже, с рюмашку накапает? – А чего бы ему тебя, дуру, не любить, хэх. Ты – помещица, ёкарный бабай. А он х-хто? Х-хто, я тебя спрашиваю?! – начал закипать пан, потому что из пяти бутылок ему удалось накапать всего-то полрюмки. – С-сука! Я не на тебя! Я на него, хэх... Ну, сволочь же, с-сука…

– Папочка, он ко мне нелегалом пробрался, – не слушала его счастливая дочь. – И мы поженимся.

– Хэх, – выдохнул пан после глотка благословенного лекарства, не зная, как вдолбить тридцатилетней дурёхе, что не она ему нужна, а квартира на Ланжероне, дом её и всё, что в доме. Не пускаться же в воспитательные лекции, когда в магазин тащиться надо. Вечер: рабочие – в лёжку, никого не растолкать. Да и работают они у пана за жильё. Спят вповалку в цоколе. Там и днём-то полумрак, хотя всё можно различить: и шкафы, и пожарный щит на стене. Но вечером, учитывая, что лампочки у них все повывернуты…