Рагу из дуреп

– Ну, положим, я непременно подняла бы тарарам, если бы твой мобильник не отозвался. Это уж… как «Кровавую Мэри» дать! – ввернула Власта переиначенную русскую поговорку. – Эмансипация преподносится нам как победа женщин в борьбе за свободу. Так? Так. За равные права, за раскрепощение и прочую фигню. Но кто в итоге выигрывает? – Она сердито повернулась ко мне. – Ка-а-з-з-з-лы! Это они навешали нам лапши на уши – мастера инфистики и дезинформации – мы уши и развесили, и хлопаем в ладоши – вот, мол, мы свободны. А в итоге-то что? В итоге они сняли с самих себя ограничения иметь баб за так. Раньше это было дорого, опасно даже! Отцы бы за своих дочек – ого! Шкуру бы спустили, а сейчас – просто сказка: она и зарплату носит, и стирает-готовит, потом рожает, воспитывает и всех-всех ублажает. От детей и его самого до его матушки и бабушек с дедушками. Он ещё тебя не знакомил с матушкой? Нет матушки? Слава богу. А то бы ещё и старая взялась кровь пить. Сколько он тебе давал на расходы?

Я пожала плечами: шестьсот в месяц. Именно таков был лимит на выделенной мне супругом карточке, расходы по которой он тщательно изучал в конце каждой недели.

– Ско-о-олько? – изумилась Власта. – Уборщица получает тысячу. А ты – шестьсот? И, наверное, всю твою зарплату за газеты отбирал себе! Ну, ты даёшь... Вот я и говорю – за такие копейки он и уборщицу имеет, и… – она помолчала и, посмотрев на меня уничтожающе, добавила, – и секс-рабыню. Лучшего желать нельзя! Вам уже мало быть просто доступными! Потому что мужики, когда баба доступна, её не добиваются, цента на неё не потратят. Теперь вы добиваетесь мужика, готовы всё терпеть, оплачивать его прихоти! А он ищет утех с мальчиками. Кто в этом виноват, кроме вас самих?!

Мне нечего было возразить, кроме того, что я не была у Джима секс-рабыней – мой брак в этом смысле был чистой формальностью, но в остальном-то подруга была права. Действительно, подбор жениха начинался у меня на родине чуть ли не с пелёнок. Когда в детском саду у девочки спрашивали, кем она хочет стать, когда вырастет, та, не задумываясь, отвечала – неве-е-е-стой. И это никого не ставило в тупик. Потому что уже в школе эта же девочка могла уверенно заявить: валютной проституткой. И тоже не огорошить. Ведь сами родители юных нимф, воспитанные на «Вешних водах» и «Асе», задолго до совершеннолетия прикидывают, кто будет содержать их дитя – ведь модные тряпки, духи и драгоценности от ведущих фирм стоят дорого. А работы, чтобы иметь это в необходимом количестве, нет. Да и к чему ребёнку напрягаться? Вот и отдают девочку в школу гейш – в модели, где учат, как уберечься от венерической заразы, как возбудить усталого, ничего уже от жизни не ждущего мужика – ну и что, что старый? Зато денежный. «Папиков» имели многие из моих сокурсниц, и это считалось нормальным. Ведь теперь уже не Тургенева читают, а хотя бы эту, как уж её... Если вообще, конечно, читают …

– Власта, а сколько это вообще – пятьсот футов? – спросила я у подруги, когда она вывела меня на вечерний моцион вдоль озера.

– Это – пять уличных фонарей. Да-да! Между фонарными столбами – двадцать пять-тридцать метров. Значит, пять-шесть фонарей – это около ста пятидесяти метров, а сто пятьдесят метров – это и есть пятьсот футов. Кстати, вот и фонари начали зажигаться… Легки на помине!

Закат в этих краях сказочный. Может где-нибудь в Полинезии он ещё краше, не знаю, я там не была. Но здесь на океанские закаты вываливали смотреть чуть ли не всем городом. Главное было найти точку, откуда можно наблюдать, как золотисто-огненный шар медленно сползает в залив, зажигая кострами многократно пронзённые точками окон городские высотки. Огромные и округлые, будто перламутром выстланные облака расступались, давая место багряному шёлку, который постепенно занавешивал всё окружье неба. Солнце как бы покидало сцену, всё глубже погружаясь в подогретую ладью залива. Несколько минут вода светилась так, что можно было, наверное, ловить на блесну, как это делали рыболовы у меня на родине. А потом светило, как уходящий со сцены актёр, взмахивало платочком последнего протуберанца и – опускалась темень. Только ещё долго и призрачно золотился след…

– Глянь сюда, – вернул меня в действительность приглушённый Властин голос. – Это не твой козёл?

Совсем недалеко, забравшись с ногами на парковый столик, высился Джим. Рядом топтался тот самый «прототип». Это был длинный, в утверждённых Джимовыми ГОСТами нормах парень лет двадцати пяти. Во всяком случае, мне показалось, что он мой ровесник. Его оранжевые космы обрамляли правильное, но нисколько не запоминающееся лицо. Парень смотрел индифферентно, не проявляя ни интереса, ни раздражения. Ему сказали – смотри. Он смотрит. Джим же пресмыкался по-чёрному: то и дело оборачивался к «прототипу», что-то заискивающе спрашивал, что-то показывал длинным ухоженным пальцем. Парень равнодушно наблюдал за пальцем и нехотя кивал.

– Власта! – зашептала я, увлекая подругу за собой. – Мне нельзя тут быть, тут нет пяти фонарей!

– А-а-а, брось, – отмахнулась подруга. – В общественных местах можно. Слушай, а может, это его сын? Глянь, как похож.

– Да они все тут на одно лицо, – фыркнула я, тем не менее, находя общее между Джимом и «прототипом». Я вспомнила, что Джимова жена умотала когда-то в Голливуд сниматься в какой-то вечной мыльной опере типа «Санта-Барбары». Был у них общий ребёнок или нет, мне никто не докладывал, но если был, почему Джим говорил, что все дети у него приёмные? То, что жена хорошо поживилась при разводе, с его слов мне было известно. И если это его сын, то ничего удивительного, что Джим тратит на него такие деньги – стало быть, лелеет надежду, что когда-то прославится благодаря сынковым связям в киношном мире. Мне стало смешно. И снова захотелось отомстить. Потому что я поняла: женитьбой на мне хазбенд просто показал кукиш уже немолодой и не очень удачливой бывшей жене. Тем более что капиталов, которые она получила при разводе, ей, сделавшей ставку на Голливуд, было мало, и очень скоро она попыталась отношения восстановить. Но злопамятному Джиму её голливудская свобода была костью в горле. И он нашёл меня.

Теперь многое становилось ясно. Сытый домашний кот или пёс играет с каким-нибудь шариком или клубком ниток – безопасно и отвлекает. В данной ситуации я была как раз этим клубком или шариком.

– Ну, так мы дадим ему поиграть! – решительно объявила Власта, когда мы вернулись домой. – Отныне у нас цель: мы отвлекаем твоего хазбенда от скуки и впариваем ему порок! Подсовываем ему адамово яблоко.

Она вывалила из шкафа кучу разноцветных платьев, юбок и туфель.

– Чем хуже на душе, тем выше каблук!

В груде цветного тряпья нашлись изящные туфельки и радужное пончо, из натурального шёлка, совершенно невесомое, оно годилось и на размер меньше и на размер больше. Власта заставила меня обрядиться в него и начисто забраковала мои новые джинсы, купленные вчера в «Лофте».

– Китайское дерьмо! Видишь, краска уже смылась! Надевай пока старые. Зато видно – фирма!

Власта долго раздумывала, чем бы меня ещё украсить и выбрала тончайшую серебряную цепочку с изумрудной подвеской. Оглядев меня со всех сторон, подруга осталась довольна. Сама же она оделась как всегда просто: в джинсы и кеды.

– Когда видите женщину в кедах и джинсах, знайте – перед вами счастливый человек! – гордо заявила она.

***

«Королева» встретила нас как старых знакомых. То там, то сям кто-то нас приветствовал, улыбаясь и взмахивая руками. Люди танцевали, следуя ритму ударника, и перед глазами мельтешили то пышные юбки, то будто окрашенные корицей лица. Только сейчас я заметила, сколько здесь цветных! Пожалуй, истинных англосаксов и не было: они больше прохлаждались в трюме – в ресторане. А здесь – лишь иногда глаз выхватывал кого-то, будто в щёлоке вываренного: кожа как у молочного поросёнка, ресницы, брови... Ну, Пиндостан и создавали все, кому не лень. Они драпали сюда тогда, драпают и сегодня – всем хочется жить, как сами пиндосы.